— Прости, — слова вырываются, едва сформированные, из моего рта, пока я застегиваю молнию на своих карго.
Бен делает шаг назад, выглядя потрясенным.
— Нет, нет, это ты меня прости. Господи, Джонс. Это было... это было лишним. Совершенно лишним. Я не...
— Нет, всё в порядке, — быстро говорю я, зная, куда зашли его мысли. — Я сама этого хотела. Это я... — Слова застревают у меня в горле. Я что, сейчас расплачусь? Я качаю головой. — Не извиняйся. Тебе не за что просить прощения. Просто я думаю, что это, наша дружба, должна оставаться сугубо профессиональной.
Он колеблется, затем кивает. Трет заднюю часть шеи рукой, которая должна была бы прикасаться ко мне.
— Да. Конечно. Безусловно.
Я выдавливаю из себя слабую улыбку.
— Отлично. Ладно. Я иду спать.
— Точно. Спи спокойно, Джонс. — Он отдает мне честь, разворачивается на каблуках и широким шагом удаляется в ночь.
Блядь. Блядь, блядь, блядь.
Мне стоит огромных усилий не пойти за ним и не вернуть его сюда. Стоит огромных усилий не вернуть его, не повалить на свою раскладушку и не предаться самым порочным вещам, какие только смогу придумать.
Вместо этого, взвинченная и злая — на Бена, на себя, на Дарси и Джулиана, — я возвращаюсь в свою палатку, раздеваюсь и забираюсь на раскладушку. Там я закрываю глаза и снова и снова прокручиваю в голове каждую секунду того, что только что произошло. Дыхание Бена на моих волосах, его руки на моей голой коже, его горячий рот на моем ухе и шее.
Мне не требуется много времени, чтобы кончить, но это не приносит удовлетворения. Я лежу в темноте, тяжело дыша, тщетно пытаясь сдержать слезы. Я думала, что здесь будет легче. Что я смогу, наконец, вздохнуть свободно, вдали от собственного дерьма.
Но вот она я, всё та же Джилл Джонс, что и всегда.
13
На следующее утро мы с Дарси решаем сходить в лес. Нам наскучила равнина. Или, скорее, Дарси, которая постоянно жалуется на её бесконечные плавные изгибы и то единственное дерево, которое Джулиан и Бен используют в качестве мишени, — дерево, в которое они никак не могут попасть, как бы ни старались. Я же могла бы провести всю жизнь в этих травах под этим великолепным солнцем.
До сих пор лес был территорией Бена и Джулиана. Они берут пробы воздуха, ищут животную жизнь, проводят всевозможные исследования. За завтраком Дарси заявляет, что сегодня утром наша очередь, и у меня нет причин спорить. Неважно, что я всё ещё представляю собой комок нервной энергии, что моя кожа, кажется, до сих пор гудит от прикосновений Бена. Неважно, что от леса у меня волосы встают дыбом на затылке.
В главной палатке мы с Беном демонстративно избегаем зрительного контакта, хотя теперь он притягивает меня как еще более яркий маяк. Мое тело не в силах сопротивляться ему, оно тянется к нему вопреки всем моим стараниям.
— Ну, так в чем дело? — спрашивает Дарси, когда мы отходим достаточно далеко от лагеря.
— В каком смысле?
Она бросает на меня косой взгляд.
— Господи, ты так бесишь, когда пытаешься строить из себя скромницу. С Беном, очевидно. Ты там была как оголенный провод, дергалась каждый раз, когда он подходил к тебе ближе чем на пять футов. И, сучка, я видела, как он побежал за тобой прошлой ночью. Я не идиотка. Вы наконец-то потрахались?
— Нет.
Я поворачиваюсь и изучаю профиль Дарси на ходу. В ее тоне, в том, как опущены уголки ее губ, есть что-то резкое. А затем я понимаю. Я была глупой, раз не замечала этого. Я была слишком поглощена своим недотрахом, чтобы видеть дальше собственного носа. Вокруг ее глаз залегли тени, брови сведены. И ее движения стали более скованными, более выверенными. Тяжелая туча вернулась, окутав ее своей тенью.
— Жаль, — говорит она.
Она не дразнит меня, как делала это обычно. Внезапно мне расхотелось идти с ней в лес. Только не когда она в таком состоянии. Наверное, я наивно полагала, что Планета помогает, что она наконец-то освобождается от воспоминаний о своем бывшем, о его смерти, о суде.
Возможно, мы никогда не сможем освободиться от подобных вещей.
Я застегиваю куртку до самого подбородка. Холодно, и я рада, что решила надеть свои самые теплые шерстяные носки.
Мы приближаемся к кромке леса. Это очень, очень старый лес. Я понимаю это по размеру и безмолвию деревьев, по тому, как они, кажется, прислушиваются. Имея нужное оборудование, я смогу вычислить их возраст, но в глубине души я знаю: они древние. Мафусаил, самое старое дерево на Земле до того, как она сгорела, был младенцем по сравнению с ними.