Я не могу отвести глаз. Не могу остановиться. Трава прекрасна. Каждая травинка изумрудно-зеленая с одной стороны, бархатисто-серебристая с другой и с мягкими краями. Нежная. В груди нарастает вибрирующее возбуждение. Щемящая радость. Я никогда не видела ничего настолько...
— Джилл, что ты там, блять, делаешь? — спрашивает Джулиан.
Я поднимаю взгляд, прищуриваясь.
— Как я уже сказала, Mimosa pudica. Должно быть, это тот же эволюционный механизм.
Дарси подходит к Джулиану, чтобы с любопытством посмотреть на меня сверху вниз.
— Говори по-человечески, ботаник.
Я встаю, отряхивая руки о бедра.
— Вы знаете эти папоротники, — начинаю я, вытягивая палец, а затем сгибая его внутрь, — те, которые делают вот так, когда к ним прикасаешься?
— Да, — отвечает Дарси.
Джулиан моргает.
— Mimosa pudica, я знаю.
— Ну, а Дарси не знает, — говорю я. — Трава. Дотроньтесь до нее, смотрите.
Мы все протягиваем руки. Когда наша кожа касается гнущейся травы, она реагирует. Мы создаем три небольших гравитационных колодца, притягивая траву внутрь, пока медленно кружимся, проводя ладонями по листве. Это самое странное, самое причудливое чувство в мире. Естественная зелень, так много зелени, целое море. И мало того, что мы здесь, среди нее, касаемся ее, познаем ее, так она еще и познает нас в ответ.
Рация Дарси трещит.
— Банда, прием.
Дарси нажимает на рацию большим пальцем.
— Да?
Я перестаю кружиться и смотрю на восток, на маленькую фигурку Бена в колышущемся море зелени. Он поднимает одну руку.
— Хватит играть и тащите свои задницы сюда.
Мы все смеемся. Я чувствую эйфорию. Меня тошнит от возбуждения. И это только начало.
— Извините, сэр, — говорит Дарси в рацию. — Идем.
Трава ласкает нас всю дорогу до базового лагеря. Время от времени кто-нибудь из нас протягивает руку, чтобы позволить ей коснуться кожи. Мы проходим сквозь россыпь пурпурных цветов. Никто из нас не дотрагивается ни до одного лепестка, но бутоны поворачиваются к нам, когда мы проходим мимо, и, кажется, провожают нас взглядом, пока мы идем на восток.
3
Я записалась в экспедицию, потому что верю во вторые шансы. Я хотела увидеть Планету, да; может быть, даже в каком-то извращенном смысле пойти по стопам матери. Но дело было не только в этом. Это была мечта о новом доме для человечества. Мы убили Землю. Миллионы из нас погибли, уничтоженные ужасающими погодными катаклизмами, от голода или воздействия стихии в огромных пустынях, разросшихся во время Великого потепления. И что еще хуже, мы убивали друг друга, разоряли землю бомбами, больше не заботясь о сохранении человечества, не говоря уже об окружающей среде. Спасать больше было нечего.
А затем мы получили сигнал от одного из наших дальних зондов, одной из наших последних надежд на будущее. И вот она, всего в нескольких световых годах от нас: Планета, словно дарованная нам самим Богом, чтобы очистить нас от наших грехов.
Сначала они отправили больше зондов, оснащенных средствами для измерения атмосферы, содержания воды, биологии — всего, что могло повлиять на нашу способность поселиться там. Зонд за зондом отправлялся к Планете, и один за другим они присылали данные, миллионы терабайт данных, и все они приводили к одному выводу:
Планета станет спасением человечества.
Год спустя к Планете отправилась первая пилотируемая миссия, и моя мать была среди них.
Она была единственной, кто вернулся.
Если бы Земля не была так разрушена, если бы существовали хоть какие-то доказательства того, что Планета таит в себе изначальную опасность, Проект колонизации Земли мог бы положить конец всем последующим пилотируемым миссиям. Но они этого не сделали.
Вместо этого им потребовалось несколько десятилетий, чтобы отправить еще больше зондов. Они привлекли к работе больше ученых, включая меня. И наконец, когда было установлено, что там абсолютно безопасно, они открыли набор во вторую пилотируемую миссию на Планету.
Я никогда ни во что не верила так истово, как верю в ПКЗ. Будь то кровь моей матери, моя одержимость зеленью и всем растущим, или врожденный оптимизм — Планета для меня всё. Она — воплощенная надежда. И что бы ни случилось с командой моей матери, какие бы неведомые ужасы ни постигли их, я должна верить, что это не повторится.
Это место слишком хорошее, слишком правильное. Я до мозга костей чувствую, что именно здесь нам и суждено быть.