— Просто будь осторожна.
— Я всегда осторожна, — отвечаю.
— Вот только ты не знаешь остров так, как мы. Не знаешь здешних людей и уж точно не знаешь местную политику.
— Не нужно за меня беспокоиться, Джаспер. Я уже давно сама по себе. Смогу о себе позаботиться.
Выглядит так, будто он хочет добавить что-то еще, но тут вмешивается Горти.
— Что ж, время не ждёт ни одну женщину. — Расстегнув поясную сумку, она достаёт оттуда усыпанные стразами солнцезащитные очки и меняет ими красную оправу, которая была на ней. — Берди, поехали.
Я крепче сжимаю ремень сумки на плече и в последний раз обвожу взглядом кухню.
— Спасибо, что приютили меня прошлой ночью. Я правда вам очень благодарна.
— О, нам было только в радость, — говорит Горти. — Наши двери всегда открыты. На самом деле, думаю, нам стоит сделать совместные ужины регулярными. Как считаешь?
— Правда, не стоит. — Позволяю ей подгонять себя к задней двери. — Не хочу стать обузой.
— Ой, вздор! Ты никогда не станешь обузой. Скажем, в шесть часов?
— Эм...
— Скинь Джасперу список любимых блюд, чтобы я могла начать планировать меню.
Побежденно вздыхаю, позволяя выпроводить себя за дверь.
И хотя я уже обожаю Гортензию Гастингс, не знаю, сколько ужинов смогу вынести, если придется делить стол с Джаспером и его капризным засранцем-котом. Никакая вкусная еда не стоит мучений из-за этих противоречивых сигналов.
Но сейчас не до неловких семейных ужинов. Нужно привести мысли в порядок. Сосредоточиться. И Джаспер прав, мне нужно быть осторожной. С моим научным руководителем и этим громким новым проектом раскопок определенно что-то не так.
И я намерена выяснить, что именно.
24.Джаспер
24.Джаспер

Едва захлопывается задняя дверь, как рядом появляется Дайн. Тени вырываются наружу, накидывая на окна пелену, погружающую кухню в неестественную темноту. Он парит перед раковиной, наблюдая, как Горти и Берди уезжают.
— Я ненавижу это.
Обойдя его, я направляюсь к столу и сажусь на освободившийся стул Берди, накладывая завтрак в пустую тарелку.
— Знаю.
Дайн следует за мной.
— Ей следовало бы остаться с нами. Она нам нужна.
Со стоном накалываю сосиску на вилку и перекладываю на тарелку.
— Послушай, сегодня утром от нее не будет никакого толку в планировании свержения Людмилы. Скорее уж, вдали отсюда безопаснее. Дом, битком набитый ведьмаками, строящими заговоры, не место для человека. И потом, она должна жить своей собственной жизнью, помнишь? Пока она остаётся на острове, ей ничего не грозит.
— Так же, как ничего не грозило тебе? — поддевает он.
С грохотом опустив вилку на стол, я бросаю на него взгляд через плечо.
— Ты ведь единственное существо на службе у Людмилы, которое способно пройти сквозь защитные чары моего острова, так?
Он медленно кивает.
— И мы по-прежнему исходим из того, что, если Бёрди способна помешать тебе иссушить мою душу, значит, сможет помешать тебе иссушить и свою, верно?
Рейф подплывает ближе.
— Мы могли бы проверить…
— Даже, блядь, не думай! Ты совсем спятил? Теперь хочешь попробовать иссушить её душу? Что, просто чтобы убедиться, что у тебя ничего не выйдет? А если выйдет, придурок?
— Просто предложил, — хрипит в ответ, пожимая плечами.
То, что рейфы умеют пожимать плечами, до сих пор выбивает из колеи. Это делает его слишком похожим на человека. Я указываю на горы еды, расставленные по столу.
— Поешь. Когда голодный, ты становишься невыносимым.
Он наклоняется так близко, что я чувствую прохладное дыхание у себя на шее.
— Предлагаешь себя, милый ведьмак?
— Тронешь меня, и умрёшь.
Мудак снова пожимает плечами.
— Я уже мертв.
— А ты вообще можешь есть человеческую еду?
— В этом нет смысла, — отвечает он с тоскливым вздохом. — Она меня не насыщает. Я рейф, Джаспер. Я питаюсь душами.
От этих слов я невольно задумываюсь.
— И как часто тебе вообще нужно есть?
Он отодвигает стул рядом со мной и устраивается… ну, насколько это вообще можно назвать сидением. Скорее просто зависает в воздухе.
— С утра ты задаёшь слишком много вопросов.
— Ну, этот чертовски уместный. — Не сводя с него глаз, я разрезаю стопку блинчиков «Банан Фостер». — Если ты собираешься торчать на моем острове и планировать крах Людмилы, я должен знать, ждать ли мне странных исчезновений туристов или новых грабителей в масках по переулкам.
Дайн на мгновение замолкает.
— Зависит от души.
— Объясни.
Костлявые пальцы теребят салфетку под приборы с бабочками, которую Горти постелила под каждую тарелку.
— Душа, вкусом которой хочется наслаждаться, может насытить меня на несколько недель. Но раньше я сам выбирал, чьи души поглотить. Пока я был связан, мне приходилось довольствоваться только теми душами, которые отдавала мне Людмила. По сравнению с ними это всё равно что обгладывать голую кость.
— До меня. — Сам не знаю, зачем это говорю. Я чувствую направленный на себя взгляд из глубины темного капюшона.
— До тебя.
Я накалываю на вилку блинчик.
— Значит так. На этом острове никакой охоты, ясно? Люди с острова Берр для тебя под запретом.
— У тебя довольно странная мораль.
— Что?
— Тебя совершенно не волнуют жизни смертных за пределами острова. Заботит только судьба местных. Почему?
Слова камнем падают глубоко в грудь, взбалтывая эмоциональный осадок, который лучше не трогать. Я проглатываю и отрезаю новую порцию.
— Я не могу спасти весь мир, Дайн. Остров Берр — моя единственная забота. А если ты оставишь моих смертных в покое, значит, в покое оставят меня. Всё предельно просто... — Вздрагиваю, когда он протягивает костлявую руку и кладет мне на плечо.
— Ты и впрямь самый одинокий ведьмак, которого я когда-либо встречал.
Защищаясь, я стряхиваю его руку.
— Как я могу быть одиноким, если ты не оставляешь меня в покое?
Игнорируя выпад, он оглядывает море цветов, покрывающих каждую поверхность кухни, не занятую горой еды, приготовленной Горти на завтрак.
— Как продвигается подготовка к твоим похоронам?
Со стоном я запихиваю в рот ещё блинчиков.
— Тебе пора завязывать с цветами.
Он оглядывает бесчисленные букеты. Потянувшись к ближайшему, проводит костлявым пальцем по лепесткам.
— А что не так? Они неподходящие?
Закатив глаза, я накалываю на вилку сосиску.
— Когда ты всё-таки меня убьешь, будь добр, отправь моему ковену что-нибудь получше, чем сраные нарциссы.
Рейф заметно оживляется.
— А чего бы ты хотел? Что, по-твоему, подойдет для траура?
Отодвигаю от себя тарелку.
— Я бы хотел продолжать жить. Но знаю, что такого обещания ты не дашь. Поэтому просто продолжу помогать получать желаемое, зная, что в конце концов ты, скорее всего, всё равно меня прикончишь.
Его голос смягчается, пока он наклоняется ближе.
— Я не хочу причинять тебе боль...
Оттолкнувшись от стола, я встаю.
— Да, я знаю. Но так уж заведено, верно? В конце концов мы всегда причиняем боль тем, кого любим.
Тяжесть его взгляда пригвождает к полу. Хотел бы я увидеть лицо, спрятанное в глубине капюшона. Прежде чем он успевает ответить, снаружи раздается хруст шин по гравию.
Блядь, время вышло.
Я отмахиваюсь от него.
— Ладно, исчезни. Нельзя, чтобы за кухонным столом сидел рейф, когда сюда зайдет мой ковен.
Он напрягается, явно не решаясь уйти. Выглядит это до смешного нелепо: весь такой мрачный рейф, в капюшоне, окутанный клубящимися тенями, сидит за моим столом, заваленным таким количеством цветов, что хватило бы на целую цветочную лавку, и еды для завтрака столько, что впору открывать собственное кафе.
— Они должны узнать, что я здесь, — рассуждает он. — Весь наш план зависит от того, согласятся ли они работать со мной.
— Согласятся. Но о том, что твою душу чуть не высосал рейф, нельзя просто взять и объявить ковену ещё до того, как всем успеют налить кофе. Поверь мне.