— Тим, — произнёс он без всяких сомнений. — Он пытается «постучаться».
— «Постучаться»? — я с недоумением посмотрела на него. — В нашу... связь?
— Он любопытный, как котёнок, — Ярослав провёл рукой по лицу, и я сквозь нашу связь почувствовала лёгкую головную боль и привкус медной монеты. Явные признаки похмелья, исходящие уже не от меня.
— И достаточно силён, чтобы сквозь собственное похмельное почувствовать новую энергию и захотеть её «протестировать».
В этот момент я ощутила новое «касание» — слабое, несфокусированное, похожее на попытку котёнка ударить лапкой по зеркальному отражению. Оно было таким неумелым и комичным, что я не сдержала улыбки.
Ярослав вздохнул с преувеличенным страданием и мысленно, но очень чётко послал в ответ: «Отстань. Болит голова. И у меня, и у тебя. Иди, поспи».
От Тимура донеслось смутное, похожее на всхлип ощущение, и все исчезло.
Это уже было выше моих сил. Мне срочно нужно было отгородиться — построить стену, желательно бетонную, с колючей проволокой и предупреждающими табличками «Посторонним вход воспрещён».
Я выдохнула, чувствуя, как голова начинает раскалываться не только от похмелья, но и от этого ментального шума.
—И так теперь всегда? Любой сможет... вмешаться?
— Нет, — он покачал головой, его рука легла поверх моей, успокаивающе. — Только те, кто очень близок и силён. И только если мы позволим. Сейчас мы... открыты. Не научились ещё фильтровать и защищаться. Этому тоже придётся учиться.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась твёрдая решимость.
—Но сначала — завтрак. А потом найдём Арсения. Он лучше всех знает, как управляться с такими... тонкими материями.
Я кивнула, с облегчением хватаясь за эту соломинку. Мысль о том, что Арсений может помочь обуздать этот новый, дикий аспект нашей жизни, придала мне уверенности. Если кто и мог научить нас строить ментальные стены, так это он — человек, чья собственная защита казалась неприступной крепостью.
Мы спустились вниз, и первое, что я ощутила — это волну... страдания. Она исходила из гостиной и была настолько плотной и ощутимой, что я непроизвольно поморщилась.
Тим лежал на диване, накрыв глаза согнутой в локте рукой. От него исходили вибрации чистой, беспримесной агонии. Ярослав, проходя мимо, лишь покачал головой.
— Я же говорил, — произнёс он беззлобно, направляясь к кофе машине.
— Не... говори, — прохрипел Тим с дивана, не двигаясь. — Каждое слово — это молоток по моим мозгам. И почему у тебя в голове так... громко? — это прозвучало как искренняя жалоба.
Я невольно улыбнулась. Несмотря на его страдания, было немного забавно видеть его таким... притихшим.
— Это не у меня громко, — возразил Ярослав, ставя две кружки под струйки пара. — Это у тебя голова пустая и всё эхом отдаётся. — Не обращай внимания. Он будет жалеть себя до обеда. Потом приползет на кухню и будет умолять Кирилла о спасительном бульоне.
Именно в этот момент в кухню вошёл Арсений. Он был бесшумным, как всегда, и его появление ощущалось скорее как перемена давления в комнате, чем как физическое движение. Его пронзительный взгляд скользнул по Тиму на диване, по нам с Ярославом, задержался на наших сплетённых руках, но не выдал ни малейшего удивления.
— Доброе утро, — произнёс он своим ровным, безэмоциональный голосом, подходя к кофе машине. Он ещё ничего не знал. Не чувствовал новой, звенящей струны, натянутой между нами.
Ярослав встретился со мной взглядом, и в его глазах я прочитала предупреждение и просьбу сохранять спокойствие. Сейчас было не время и не место. А Тимур в голос застонал, и его головная боль настолько ярко выражалась, что от Ярослава сквозь меня эта волна вызвала приступ тошноты. И не выдержав этого натиска.
— Пойду, прогуляюсь, — пробубнила я и как можно быстрее сбежала на улицу, поймав загадочный взгляд Арсения.
Утренний воздух ударил в лицо прохладой, но не смог смыть тошнотворную волну чужой боли. Я прислонилась к холодной стене дома, делая глубокие, прерывистые вдохи. За мной никто не вышел, и я была благодарна за эту минуту одиночества.
Я дошла ровно до выжженной мной поляны. Чёрная, обугленная земля была безмолвным свидетельством моей неконтролируемой силы. Сейчас она казалась самым тихим местом на земле — мёртвая зона, где даже ментальный шум затихал, не находя отклика.
Я села на землю, поджав колени, и попыталась построить стену или стать рекой. Позволить ощущениям течь сквозь меня, не цепляясь за них.