И когда волна, наконец, накрыла нас, это был не финал, а новый виток. Мы рухнули вместе, сплетенные в один клубок из плоти, души и бесконечного доверия, и в тишине, что воцарилась после, наша связь пела тихую, победоносную песню — мы здесь. Мы выстояли. Мы целы.
Мы лежали, прижавшись друг к другу, как две половинки разбитого сердца, нашедшие друг друга. Его грудь, широкая и мощная, всё ещё тяжело вздымалась, каждый вдох отзывался лёгкой вибрацией вдоль моей спины. Кожа там, где мы соприкасались, была горячей и влажной, а воздух в комнате всё ещё пах нами — сексом, солью и чем-то неуловимо электрическим.
Я чувствовала его. Не через связь. Я чувствовала его. Каждый мускул, каждую клетку, каждую крупицу его существа, которая теперь была переплетена с моей так, что уже невозможно было сказать, где заканчиваюсь я и начинается он. Его усталость была моей усталостью. Его покой — моим покоем.
Он провёл рукой по моему боку, и это прикосновение было уже иным — не жадным, не яростным, а... исследующим. Как будто он заново узнавал границы моего тела, которое только что стало частью его самого.
— Всё? — его голос прозвучал хрипло, прямо над моим ухом. Всё в порядке? Я не сделал тебе больно?
Я не ответила словами. Я просто прижалась к нему сильнее, позволив своему телу сказать всё за меня.
В голове прокручивались кадры, яркие и обжигающие: его сжатые челюсти, тени, танцующие на напряженных мышцах его спины под моими ладонями, низкое рычание, вырывавшееся из его груди. Фейерверк ощущений все еще пылал под кожей, заставляя сердце биться чаще.
И тут он тихо зарычал. Не предупреждающе, а глубоко, почти на грани слышимости, и его зубы легонько сомкнулись на моем плече. Не больно. Собственнически. Предупреждающе.
— Аврора, прекрати, — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, и в нем не было ни капли злобы. Только сгустившаяся, густая темнота снова нарастающего желания. Оно булькало в нем, как лава, еще не успевшая остыть после извержения.
Я не могла сдержать улыбку, беззвучную, но такую широкую, что щеки заныли. Его рука, лежащая на моем бедре, непроизвольно сжалась, пальцы впились в кожу, и по нашей связи, все еще раскаленной докрасна, ударила волна — не образов, а чистого, концентрированного хотения, такого острого, что у меня перехватило дыхание.
Он чувствовал мою улыбку. Чувствовал мою попытку подразнить его, мое наслаждение этой его внезапной, животной беззащитностью. И это сводило его с ума.
Я нарочно медленно, томно потянулась, выгибая спину, чувствуя, как каждое движение заставляет его дыхание срываться. Его губы снова прижались к моей шее, но теперь это был не поцелуй, а беззвучный, отчаянный рычание обещание и угроза одновременно.
— Я сказал... прекрати, — повторил он, и его голос дрогнул, выдав ту самую слабину, которую я искала.
Его рука скользнула с моего бедра на живот, прижимая меня к себе еще сильнее, стирая последние крошечные миллиметры между нами. Он был готов снова сорваться с цепи.
Его дыхание стало горячим и прерывистым на моей коже, а пальцы впились в мое бедро так, что обещали новые синяки — отметины, которые завтра будут напоминать об этой ночи.
— А если я не послушаюсь? — прошептала я, чувствуя, как его сжатые зубы снова касаются моего плеча.
Его ответом был низкий, глубокий рык, который скорее ощущался вибрацией в его груди, чем слышался. Он перевернул меня на спину, оказавшись сверху, и его глаза в полумраке горели темным огнем.
— Тогда тебе придется иметь дело с последствиями, — его голос звучал почти опасно, но в уголках губ таилась улыбка.
Одна его рука приковала мои запястья над головой, а другая принялась исследовать мое тело с новой, почти хищной нетерпеливостью. Его губы обжигали кожу на своем пути, оставляя красные отметины, которые пылали огнем. Каждое прикосновение было одновременно лаской и наказанием за мою дерзость.
Я закусила губу, пытаясь сдержать стоны, но это было бесполезно. Он знал каждую точку, каждое место, которое заставляло меня терять контроль, и использовал это безжалостно.
— Еще будешь подшучивать? — прошептал он, его дыхание горячим ветерком коснулось моего уха.
Я могла только покачать головой, слова застряли в горле. Всё, что существовало — это он, его прикосновения и вихрь ощущений, что кружил меня в своём бешеном танце.
И когда я уже думала, что не выдержу этой лавины, он снова изменился. Его движения замедлились, стали глубже, проникновеннее. Это была уже не яростная буря, а мощное, неумолимое течение, что уносило меня с собой. Он вошёл в меня снова, но на этот раз это было не падение, а возвращение домой. Глубокое, полное, окончательное.