Держись. Держись, солнышко, я здесь, я с тобой, — мысленно кричал я ей, вцепляясь в связь из последних сил, пытаясь, стать якорем в этом аду. Но её присутствие таяло на глазах, как дым.
Она боролась. Я чувствовал это. Даже сквозь нарастающую волну чужой, леденящей пустоты, пробивались отголоски её воли. Вспышка ярости — острая, как клинок. Мгновение ледяного, собранного концентрата — точный удар, который достиг цели.
Но потом... потом по связи ударила новая волна. Не её боли. Не её гнева. Нечто иное. Холодное, безжалостное, методичное. Ощущение чужих пальцев на висках. Ощущение стирания. Не просто боли — уничтожения. Стирали меня. Наши утраты. Наши рассветы. То, как она смеётся. То, как её глаза блестят, когда она злится. Всё это вырывали с корнем, выбрасывали, замещая ледяным ничто.
Я снова зарычал, уже по-человечески, беззвучно, бьясь головой о землю, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала мою душу на части. Я чувствовал, как она слабеет. Как её свет, её яростное, упрямое пламя, гаснет под напором этой всепоглощающей тьмы.
И вдруг... тишина.
Абсолютная. Окончательная.
Та самая серебристая нить, что всегда пульсировала в груди, согревая изнутри, — лопнула.
С оглушительным, беззвучным хрустом, отозвавшимся в каждой клетке моего тела.
Я замер. Медленно, почти боясь, опустил взгляд на грудь.
Над сердцем... наш символ, наша Печать... была чёрной. Плоской. Мёртвой. Как пепел. От неё не исходило ничего. Ни тепла, ни того тихого гула, что всегда говорил мне: она здесь.
— Она... гаснет, — прошептал я, и мой голос сорвался на детскую, потерянную нотку. Я посмотрел на Арсения, ища в его ледяных глазах хоть крупицу опровержения, надежды, даже лжи.
— Арс... она гаснет. Почему?
Арсений молчал. Он просто смотрел, и в его обычно бесстрастном взгляде читалось невыносимое сочетание беспомощной ярости и... скорби. Это было хуже любого крика. Его молчание было громче любого подтверждения.
— Она же не может... — я затряс головой, сжимая руками виски, пытаясь физически удержать её ускользающий образ, её запах, ощущение её света в нашей связи. Но там была только чёрная, беззвучная пустота.
— Я не чувствую её. Я ничего не чувствую. ВСЁ ПУСТО!
Мой крик, наконец, вырвался наружу, дикий, разорванный, полный такой первобытной боли, что, казалось, от него содрогнулась сама земля подо мной. Эхо раскатилось по опустевшему лесу.
Я рухнул на спину, закинув голову, и просто лежал, уставившись в серое, безразличное небо ничего не видящими глазами. Слёзы текли по вискам сами по себе, горячие и солёные, смешиваясь с грязью и кровью на лице. Я не чувствовал их.
— Она умерла, — тихо, без всяких эмоций, констатировал Арсений. Его голос был ровным, но каждое слово падало на меня с весом надгробного камня. Он произнёс это не со злорадством. Он просто озвучил холодную, страшную правду, которую все и так уже поняли. Правду, которую я отчаянно пытался отвергнуть.
Я впал в оцепенение. Это не может быть правдой. Этого не может быть. Это плохой сон, кошмар, который вот-вот рассеется. Сейчас я проснусь, повернусь, и она будет рядом, тёплая и сонная, и всё это окажется дурным сном.
Где-то на периферии слуха я услышал сдавленный, яростный крик Тимура, похожий на раненого зверя. Потом — приглушённые слова Кирилла, пытавшегося его успокоить. Это было бесполезно. Тим взвыл — протяжно, безумно — и унёсся прочь, в чащу, ломая ветки на своём пути. Кир, хромая, рванул за ним.
Я не повернул голову. Мне было всё равно.
Арсений не сказал ни слова. Он просто... лёг рядом на землю. На спину. Плечом к моему плечу. Он не смотрел на меня. Он просто лежал, уставившись в то же самое небо, разделяя со мной эту немую, всепоглощающую пустоту. Его молчаливое присутствие было единственным, что хоть как-то держало меня в этой реальности, которая вдруг стала такой чужой и бессмысленной.
Мы лежали так, два воина среди руин, и тишина вокруг была громче любого плача.
Сколько прошло времени, я не знаю. Свет медленно угасал, сменяясь густыми, бархатистыми сумерками, а затем и глубокой ночью. Холод пробирался под кожу, но я его не чувствовал. Внутри была, куда большая стужа. Звезды над нами были чужими и безразличными.
И я первым нарушил тишину. Голос был чужим, прокуренным и сорванным, едва узнаваемым.
— Как... — я сглотнул ком в горле, заставляя слова выйти наружу. — Как ты смог это пережить.
Я не смотрел на него. Историю Арсения знал только я. Тот провал. Ту потерю, что выжгла из него всё человеческое и оставила только ту холодную, безжалостную машину, которой он стал.
Он не ответил сразу. Тишина повисла снова, такая же густая, как и ночь вокруг. Затем послышался тихий шелест. Он повернулся на бок, чтобы смотреть на меня. Я чувствовал его взгляд на своем профиле.