— Никак, — его голос прозвучал тихо, но четко, без тени колебаний. В нем не было ни жалости к себе, ни прикрас.
— Это не то, что можно пережить. Как рану. Или болезнь. Это... становится частью тебя. Тенью, которая всегда за спиной. Холодом в костях, который не проходит даже на солнце.
Я услышал, как он прикладывает руку к своей груди, к тому месту, где я знал, был его собственный шрам — не физический, а куда более глубокий.
— Она всегда со мной, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучало что-то неуловимо живое — не боль, не печаль, а просто... констатация вечного факта. — Не как память. Как отсутствие. Как тишина в комнате, где кто-то только что был. Ты не переживаешь это. Ты просто... учишься дышать вокруг этой дыры. И иногда... — он сделал едва заметную паузу, — иногда эта пустота — единственное, что напоминает тебе, что они были настоящими.
Я закрыл глаза. Его слова падали на меня тяжелыми, холодными камнями, подтверждая самый страшный страх. Не было волшебного лекарства. Не было времени, которое лечит. Была только эта бесконечная ночь и пустота внутри, с которой придется научиться существовать.
И впервые за этот вечер по моему лицу потекла не горячая слеза отчаяния, а холодная, безжизненная влага полного, абсолютного принятия. Принятия приговора.
Мы снова замолчали. Два командира. Два острова. Разделяющие тишину, которую уже никогда не получится разорвать.
Тишина снова поглотила нас после его слов. Они висели в ночном воздухе, тяжелые и окончательные, как высеченные на камне. Учишься дышать вокруг этой дыры. Я пробовал. Вдох. Выдох. Каждый раз — ледяное лезвие под ребра. Каждый раз — предательская надежда, что в следующее мгновение я снова почувствую её, а потом — сокрушительный удар пустоты.
Я поднял руку, медленно, будто она была чужой, и прижал ладонь к груди. К тому месту, где было холодно и пусто. Где наш смех, наши споры, её упрямство и её слёзы — всё это было выжжено дотла, оставив после себя лишь пепелище.
— Я не хочу дышать вокруг дыры, — прошептал я в темноту, и голос мой звучал сломано и по-детски беспомощно. — Я не хочу, чтобы это стало частью меня.
Арсений не ответил сразу. Слышно было только его ровное, спокойное дыхание рядом.
—Выбора нет, — прозвучало, наконец, его ровное, лишённое всяких интонаций заключение. — Или ты учишься дышать. Или задыхаешься. Третьего не дано.
Он поднялся на ноги с той же беззвучной, хищной грацией, что была у его зверя. Он стоял надомной, тёмный силуэт на фоне звёзд.
— Вставай, Ярослав.
—Оставь меня, — я выдавил из себя, отворачиваясь к холодной земле. — Просто... уйди.
— Нет, — его ответ был резким, как удар хлыста. В нём впервые за вечер прозвучала не просто констатация факта, а воля. Стальная, неоспоримая.
— Ты не имеешь права лежать здесь и умирать. Не тогда, когда её, возможно, ещё можно вернуть.
Я замер. Сердце, которое, казалось, заледенело, судорожно ёкнуло в груди. Я перевернулся на бок, вглядываясь в его затемнённое лицо.
—Что? — моё горло сжалось. — Ты же сказал... мертва. Связь мертва.
— Связь — да, — он кивнул, и его глаза холодно блеснули в лунном свете. — Но её тело? Её разум? То, что он там с ними делает? Поглотитель не уничтожает то, что считает ценным. Он... перерабатывает. Коллекционирует. Если он не стал её уничтожать сразу, значит, у него есть на то причины. Значит, она ещё представляет ценность. А то, что представляет ценность, можно забрать.
Он произнёс это с ледяной, безжалостной логикой, снимая с меня оцепенение, как пласт за пластом. Он не вселял в меня надежду. Он ставил передо мной задачу. Новую, единственно возможную теперь цель.
— Но метка... — я снова ткнул пальцем в почерневшую кожу.
— Метка — лишь отражение того, что было, — отрезал Арсений. — Она не диктует правила. Она констатирует факт. Факт можно изменить. Он сделал паузу, давая мне переварить его слова. — Вставай. Нам нужен план. И нам нужна вся стая. Целая и невредимая. Тим не должен сломаться. Кир не должен утонуть в отчаянии. Они смотрят на тебя. Всегда смотрели. Ты их Альфа. Так веди их. Или мы потеряем не только её. Мы потеряем всё.
Он протянул мне руку. Не для помощи подняться. Как вызов. Как приказ.
Я смотрел на его протянутую руку, потом на своё почерневшее сердце. Пустота внутри завывала от протеста. Она требовала лежать и умирать, слиться с холодной землёй и больше не чувствовать.