Я увидел сомнение в его глазах. Микроскопическую трещину в стене отчаяния.
— Я не могу… — он прошептал, и его взгляд снова ускользнул в сторону пропасти.
В тот миг, его тело расслабилось, готовое к падению, я рванул вперёд.
Это не был бег — это был взрыв мышц и ярости. Я преодолел расстояние между нами за долю секунды.
Тим рыкнул от неожиданности, инстинктивно отпрянув от края, — прямо в мои руки.
Я врезался в него, обхватывая стальными объятиями, и мы оба рухнули на землю в нескольких сантиметрах от обрыва. Мы покатились по камням, сцепившись в клубок из конечностей, боли и ярости. Тим дико рычал, пытаясь вырваться, бьющийся в истерике зверь в человеческой оболочке.
— Отпусти! Отпусти меня! Дай мне уйти!
Я не отвечал. Я просто держал его, принимая удары, чувствуя, как по моей щеке течёт тёплая кровь. Я прижал его к земле, своим весом обездвиживая, заглушая его рёв своим низким, утробным рыком, в котором был не приказ Альфы, а ярость друга.
— Успокойся, — прошипел я ему прямо в ухо. — Ты не умрёшь сегодня. Ты пойдёшь со мной. И мы будем мстить. Пока не вернём её. Пока не смоем эту пустоту его кровью. Понял меня? Мы вернём её, Тим!
Он вдруг затих подо мной, его тело обмякло. Его рыдания стали тихими, прерывистыми всхлипами. Он больше не боролся.
— Я… не могу без неё… — он выдохнул, и в этом была не жажда смерти, а полная, абсолютная истощённость.
— Я тоже, — я медленно ослабил хватку, поднимаясь и стаскивая его за собой с опасного края. — Поэтому мы пойдём вместе.
Я встал на ноги и протянул ему руку. Он смотрел на неё, потом на пропасть, потом снова на мою руку. И после бесконечной паузы его пальцы, дрожа, сомкнулись вокруг моих.
Он выбрал. Ещё не жизнь. Но ещё не смерть. Месть — это было пока достаточно.
Мы вернулись домой. Тишина в прихожей казалась ещё громче после рёва ветра над пропастью. Воздух был тяжёлым, наполненным запахом хвои, принесённым с наших шкур, и горьким смрадом отчаяния.
Тим шёл первым, понурившись, не поднимая глаз. Он ступал машинально, будто его ноги помнили дорогу без участия разума. Вся его обычно размашистая, энергичная пластика сменилась на скованную, усталую поступь существа, тащащего на себе невыносимую тяжесть.
Арсений стоял у входа, его испепеляющий взгляд мгновенно оценил состояние Тима, просканировал его с головы до ног. Кирилл, сидевший на нижней ступеньке лестницы с зажатой в руках аптечкой, резко поднялся на ноги. В его глазах мелькнуло облегчение, тут же сменившееся тревогой, а затем — яростным порывом. Он сделал шаг вперёд, губы уже разомкнулись, чтобы выплеснуть наружу всё — и страх, и злость, и боль.
Но я, не отрывая взгляда от спины Тима, резко мотнул головой. Мой взгляд был жёстким, не терпящим возражений. Стой. Не трогай его.
Кир замер на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Его пальцы сжали аптечку так, что белели костяшки. Он сглотнул, беззвучно кивнул, и в его позе читалась покорность и понимание. Сейчас любое слово, любое прикосновение могло добить того, что осталось от нашего яростного, белоснежного брата.
Тим, не замечая этой безмолвной драмы, прошёл мимо них, как призрак. Он не увидел напряжённой фигуры Арсения, не заметил застывшего в порыве Кирилла. Он просто медленно, тяжело поднялся по лестнице. Наверху дверь в его комнату тихо щёлкнула. Звук прозвучал невероятно громко в этой давящей тишине и был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.
Я стоял и смотрел на пустую лестницу. От того Тимура, которого мы все знали — от его оглушительного смеха, его дурацких подколов, его безрассудной ярости в бою — осталась лишь пустая, надломленная оболочка. И я понимал это лучше, чем кто-либо другой. Потому что от меня самого осталось ровно то же самое. Чёрная, обугленная скорлупа, внутри которой бушевала лишь одна эмоция — ледяная, безжалостная ярость. Всё остальное было выжжено дотла.
Я медленно перевел взгляд с пустой лестницы на Кирилла. Он все еще сжимал аптечку, его пальцы были белыми от напряжения.
— Дай мне, — мои слова прозвучали хрипло. Я протянул руку.
Кир молча, почти с облегчением, вложил металлический кейс мне в ладонь. Его взгляд спрашивал больше, чем могли бы выразить слова.
— Он не примет это сейчас, — тихо сказал я, отвечая на не озвученный вопрос. — И не от меня. Но это должно быть в его комнате. На всякий случай.
Я встретился взглядом с Арсением. Он не двигался, его руки были скрещены на груди, а лицо оставалось непроницаемой маской. Он понимал. Понимал, что иногда самое необходимое — это не слова утешения, а просто присутствие. Присутствие и готовность.