Я шагнула в него без малейших раздумий. Не было страха, не было любопытства — лишь безразличное принятие.
Мы стояли посреди глубокого, спящего леса. Воздух был влажным и густым, пахнущим дождем, прелой листвой и… горьковатой хвоей. До боли знакомо. Я втянула воздух глубже, носовые пазухи защекотал резкий, холодный аромат. Часть моего мозга, та, что хранила мышечную память, отозвалась едва уловимым импульсом. Но внутри, в центре моего существа, не возникло ни образа, ни чувства. Лишь констатация факта: этот запах что-то значил. Когда-то. Теперь он был просто набором химических соединений.
— Зачем мы здесь? — мой голос был ровным, лишённым акцентов. Он просто висел в сыром ночном воздухе.
Поглотитель медленно повернул ко мне голову. Его пустой взгляд скользнул по моему лицу, по моей позе, будто считывая показания с невидимых приборов. Он проверял. Искал малейшую трещину.
— Я научу тебя пользоваться твоей силой, — произнёс он, и его слова звучали как окончательная истина. — Ты чувствуешь голод. Его нужно утолить. Не эмоциями. Не воспоминаниями. Чистой, неразбавленной силой.
Он выдержал паузу, давая мне осознать его слова.
— Этот лес полон жизни. Мелкой, примитивной, но жизни. Она пульсирует в каждом листе, в каждом корне, в каждом существе, что прячется в ночи. Ты ощущаешь это?
Я закрыла глаза на мгновение, отключив визуальный шум. И он был прав. Я ощущала. Не так, как раньше — не общим, смутным чувством природы. Я чувствовала это как бесчисленные точки энергии, мерцающие в темноте. Слабые, тусклые, но бесчисленные. Как роса на паутине.
— Да, — ответила я.
— Они тратят её впустую, — в его голосе прозвучала лёгкая, ледяная жалость.
— Растрачивают на бег, на поиск пищи, на страх, на размножение. Ты возьмёшь её. Ты сделаешь её своей. Не через грубое поглощение. Через волю. Ты прикажешь ей перейти к тебе. Это твоё первое упражнение. Начни с малого.
Его рука в перчатке указала на старый, покрытый мхом пень рядом с нами. Из трещины в его коре пробивался тонкий, живучий побег папоротника, слабый зелёный огонёк жизни в гниющей древесине.
— С него, — скомандовал Поглотитель. — Сконцентрируйся. Не дави. Не забирай. Прикоснись к нему своим намерением. И ощути, как его сила признает в тебе более достойного хозяина.
Я подошла к пню. Присела на корточки. Мой взгляд упал на нежный росток. Внутри меня не возникло ни жалости, ни сомнения. Был только голод. Тихий, настойчивый, холодный зов пустоты, которую нужно было заполнить.
Я протянула руку, но не коснулась растения. Я просто направила на него ладонь.
Я сконцентрировалась на его слабом, мерцающем сиянии жизни. Представила его не как часть леса, а как крошечную каплю энергии, запертую в хрупкой оболочке. И я мысленно приказала этой капле перейти ко мне.
Не с силой. С абсолютной, неоспоримой уверенностью в своём праве.
Росток папоротника дрогнул. Его нежные листочки, ещё свернутые в улитку, потемнели, стали ломкими и сухими. Зелёный свет изнутри померк, потух, и я ощутила, как крошечная струйка чего-то тёплого и текучего вливается в меня через ладонь. Это было каплей в море моей пустоты, но… значимой каплей.
Сухой, мёртвый росток рассыпался в труху.
Я разжала пальцы и подняла взгляд на Поглотителя.
Он смотрел на меня, и в глубине его пустых глаз плескалось нечто, похожее на голод. Голод созидателя, наблюдающего за пробуждением своего творения.
— Хорошо, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть тише, почти задумчиво. — Основа заложена. Но это лишь семя. Теперь покажи, как оно прорастёт.
Он повернулся и медленно пошёл вглубь леса, не оглядываясь, уверенный в том, что я последую. Его плащ не шелестел по влажной траве, он словно скользил над ней. Я встала и пошла за ним, мои шаги были бесшумными, движения — выверенными и экономичными. Мы шли молча, и с каждым шагом мир вокруг меня менялся.
Я больше не просто видела лес. Я чувствовала его. Не как нечто целое, живое и дышащее, а как бесконечное скопление мириад крошечных, трепетных огоньков. Каждый лист на ветке, каждый комочек мха на камне, каждое насекомое, спящее под корой — всё это было отдельным источником силы. Слабым, мимолётным, но бесконечно многочисленным. Они мерцали, как звёзды на чёрном бархате ночи, и их тихий, неосознанный зов отзывался тем самым холодным голодом внутри меня.
Мы вышли на поляну. Посередине рос одинокий, серебристый цветок. Его свечение было ярче, чище, чем у окружающей растительности. В нём была сконцентрированная жизнь, сила, выкованная из ночной прохлады и лунного сияния.