Поглотитель остановился в десяти шагах от него.
— Этот, — сказал он просто.
На сей раз не было нужды в концентрации на одном стебле. Мой взгляд скользнул по цветку, и мой разум, острый и безжалостный, мгновенно оценил его структуру, нашёл точки входа, слабые места в его энергетической оболочке.
Я не протянула руку. Я даже не смотрела на него пристально. Я просто захотела.
Цветок не завял. Он не рассыпался в прах. Он просто… погас. Его серебристое сияние померкло, будто кто-то выключил внутри него лампу. Лепестки, ещё мгновение назад живые и упругие, обвисли, потемнели и стали похожи на мокрую, мёртвую бумагу. И я ощутила прилив — не струйку, а целую волну прохладной, текучей силы. Она влилась в меня, наполняя пустоту, и на миг мне показалось, что кончики моих пальцев согрелись на пронизывающем ночном ветру.
Я повернулась к Поглотителю, ожидая следующей команды. Но он молчал, внимательно изучая меня. Его бездонные глаза, казалось, впитывали каждую деталь.
— Интересно, — наконец произнёс он. — Ты не поглощаешь жизнь. Ты… гасишь её. Превращаешь в ни что и вбираешь образовавшуюся пустоту. Эффективно.
В его голосе не было ни осуждения, ни восхищения. Лишь констатация наблюдения.
— Что дальше? — спросила я. Голод, утолённый на мгновение, уже снова шевелился внутри, тихий и настойчивый.
Он медленно повёл рукой, очерчивая круг вокруг всей поляны.
— Всё это. Сразу. Не по отдельности. Ощути их всех как единое поле. Как сеть. И оборви все нити разом.
Это была уже не тренировка. Это был экзамен.
Я закрыла глаза. Моё сознание, острое и лишённое помех, расширилось, выйдя за пределы тела. Я ощутила не отдельные искорки, а целое море жизни — трепещущее, пульсирующее, переплетённое невидимыми связями. Траву, цветы, кусты, мелких зверьков в норах, птиц на ветках — всё.
И я приказала.
А потом… не звук, а ощущение. Ощущение гаснущего света.
Я открыла глаза.
Поляна была мёртвой. Трава под ногами почернела и легла, словно после жуткого заморозка. Листья на ближайших кустах свернулись в сухие, хрустящие трубочки. С ветки старой сосны с тихим шуршанием осыпалась хвоя, обнажая мёртвые, серые сучья. Ни шепота, ни писка, ни треска веток. Только абсолютная, безжизненная тишина и запах тлена, сладковатый и тяжелый.
Волна силы, что хлынула в меня, была оглушительной. Она не была тёплой или живительной. Она была холодной, всепоглощающей, безразличной. Как если бы я выпила море жидкого льда. Пустота внутри на миг отступила, насытившись, и впервые за всё время я ощутила не голод, а… тяжесть. Совершенную, безэмоциональную полноту.
Я стояла, вдыхая запах смерти, которую только что создала, и смотрела на Поглотителя.
Он смотрел на меня. И в его пустых глазах, наконец, вспыхнул тот самый отблеск, которого он, должно быть, ждал. Не одержимости. Не голода.
Признания.
— Теперь ты готова, — тихо сказал он. Его голос прозвучал не как похвала, а как констатация свершившегося факта. — Теперь мы начинаем по-настоящему.
Его бездонный взгляд скользнул по мне, оценивающий, холодный, лишённый всякого человеческого подтекста. Он видел не девушку в порванной, испачканной землёй и кровью одежде. Он видел инструмент. И этот инструмент должен был быть безупречным.
— Но для начала тебе надо привести себя в порядок, — произнёс он. — Твой внешний вид не подобает твоему новому «я».
Я не спорила. Не было ни протеста, ни смущения. Была лишь логика. Он был прав. Грязь, повреждённая ткань, следы борьбы — всё это было частью прошлого. Частью того, что было стёрто. Они были несовместимы с холодной, чистой эффективностью, которую он во мне взращивал.
Надо. Значит, надо.
Легкий взмах его руки — и пространство снова разорвалось. Портал был уже другим: не окном в лесную чащу, а ровным, геометрически правильным проёмом, за которым виднелось помещение. Строгие линии, приглушённый свет, поверхности из того же тёмного, мерцающего минерала, что и стены моей камеры.
Я шагнула внутрь первой.
Это была не комната. Это была келья. Абсолютно пустая, если не считать в центре — идеально круглого углубления в полу, наполненного неподвижной, чёрной как смоль жидкостью, от которой исходил лёгкий пар. И у стены — невысокий постамент, на котором лежало сложенное одеяние.
Ни зеркал. Ни намёка на уют. Только функциональность и чистота.
Поглотитель не последовал за мной. Он остался снаружи, его силуэт растворялся в тенях коридора.
— Очищение должно быть тотальным, — прозвучал его голос прямо у меня в голове, как инструкция. — Смой с себя всё. Вплоть до молекулярной памяти. Затем надень это.