Портал за его спиной бесшумно схлопнулся.
Я не колебалась. Мои пальцы сами потянулись к застёжкам испачканной рубашки, сдирая её с кожи вместе с прилипшими комьями засохшей грязи. Брюки, обувь — всё полетело на пол к безликому углу. Я не смотрела на ссадины и синяки, украшавшие кожу. Они были незначительными деталями, как пыль на стекле.
Я подошла к чёрному бассейну. Жидкость не имела запаха. Она была густой, маслянистой и абсолютно непрозрачной. Я ступила в неё.
Холод. Пронзительный, обжигающий холод, который не сковывал, а, казалось, прожигал насквозь, выжигая всё лишнее. Он проникал под кожу, в мышцы, в кости, смывая не только грязь, но и остаточные ощущения, фантомные воспоминания в нервных окончаниях. Я погрузилась с головой.
Тишина. Абсолютная. Ни звука, ни света. Только всепоглощающий, очищающий холод. Я не держала дыхание. Мне это было не нужно. Я просто была. И позволяла жидкости делать свою работу.
Когда я вышла, на коже не осталось ни капли влаги. Она испарилась мгновенно, оставив после себя ощущение стерильной, ледяной чистоты. Кожа стала гладкой, будто отполированной, синяки и ссадины бесследно исчезли.
Я подошла к постаменту.
Одеяние было простым. Плащ с капюшоном из плотной, матовой ткани неизвестного происхождения. Цвета мокрого асфальта. Под ним — лёгкие, облегающие штаны и длинная туника того же оттенка. Ни застёжек, ни пуговиц. Ткань сама легла на меня, идеально сев по фигуре, не стесняя движений.
Я провела ладонью по рукаву. Материя была на удивление приятной, на ощупь — прохладной, гладкой, почти живой.
В этот момент стена снова разверзлась. В проёме стоял Поглотитель. Его пустой взгляд скользнул по мне, и в нём мелькнуло нечто, максимально приближенное к удовлетворению.
— Гораздо лучше, — заключил он. — Теперь ты не будешь отвлекаться. Теперь ты готова видеть.
— Что я должна увидеть? — спросила я, и мой голос вновь зазвучал ровно, без каких-либо интонаций.
— Всё, — ответил он и повернулся, чтобы вести меня дальше.— Абсолютно всё.
Он повернулся, чтобы вести меня дальше, но в этот момент его внимание привлекло нечто у стены. Лёгкое движение его пальца — и гладкая, матовая поверхность стены потемнела, отполировалась до зеркального блеска.
— Полная трансформация требует осознания, — произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки холодного любопытства. — Взгляни.
Я повернулась к появившемуся зеркалу. В нём отражалась незнакомка. Высокая, прямая фигура в строгом, аскетичном одеянии цвета мокрого асфальта. Влажные тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и холодное, бесстрастное лицо с глазами, в которых не читалось ничего, кроме ясной, безжалостной концентрации. Это была идеальная оболочка. Пустая и эффективная.
Мой взгляд скользнул вниз, к шее, туда, где воротник туники чуть отходил от кожи.
И я увидела её.
Метка. Наша Печать. Та самая, что когда-то пульсировала тёплым, серебристым светом, отзываясь на прикосновение Ярослава. Теперь она была чёрной. Не серебристой, а именно чёрной — матовой, плоской, мёртвой, как уголь. Она больше не была символом связи. Она была клеймом. Напоминанием о том, что было отрезано.
Я медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась мёртвого узора.
Кожа под подушечками пальцев была гладкой и холодной. Ничего. Ни малейшей вибрации, ни отзвука былой связи. Только безжизненная плоть.
Но тогда… откуда это?
Глубоко внутри, на уровне, недоступном для сознания, недоступном для воли Поглотителя, что-то дрогнуло. Не эмоция. Не память. Мышечная память. Призрачное ощущение. Тёплое дыхание на шее. Шероховатость щетины. Губы, прижатые к этому самому месту… и ответная волна тепла, бегущая от печати по всему телу, заставляющая сердце биться чаще.
Ощущение было мимолётным, слабым, как отголосок эха в огромном пустом зале. Оно возникло и тут же исчезло, растворённое всепоглощающей ледяной пустотой, что наполняла меня теперь.
Но оно было.
Я опустила руку. Моё лицо в зеркале не дрогнуло. Ни один мускул не выдал внутреннего всплеска. Я лишь на мгновение задержала взгляд на метке, считывая информацию, как считывала бы любой другой факт.
— Я вижу, — сказала я, поворачиваясь к Поглотителю. Мой голос был ровным и бесстрастным. — Это больше не имеет значения.
Он смотрел на меня, его пустые глаза, казалось, просверливали меня насквозь, ища любую, самую микроскопическую трещину.
— Совершенно верно, — наконец произнёс он. — Это всего лишь шрам. Напоминание о слабости, которую ты преодолела. Теперь ты свободна.