— Вы... вы это сделали, — голос Кирилла был хриплым от неверия. Он стоял, покачиваясь, и тряс своим планшетом, на экране которого плясали последние следы аномалии. — Вы уничтожили то, что уничтожить едва ли можно было. Его... его просто нет. Ни сигнатуры, ни энергетического следа. Абсолютный ноль.
Тим выполз из-за камней, опираясь на здоровое плечо. Его лицо было серым от боли, но глаза, обводящие место битвы, выжженную землю и нас, горели лихорадочным блеском. Он был жив. Мы все были живы.
А я... я не мог оторвать взгляд от её безжизненного лица. От этих закрытых глаз, под которыми легли тёмные тени. От бледных, сомкнутых губ. Внутри всё кричало. Мы победили. Мы убили нечто, что считалось бессмертным. Мы сделали невозможное.
И заплатили за это самую высокую цену.
— Мы... это сделали, — прозвучал мой голос, хриплый, сорванный, лишённый всякого торжества. Я поднял голову, обводя взглядом их — измождённого Арсения, который молча смотрел на нас, стоя на коленях; потрёпанного, но живого Тима; Кирилла, всё ещё не могущего поверить в свою же победу. — Все вместе.
Мы выиграли эту войну. Но битва за неё только начиналась. И от исхода этой битвы зависело всё.
Глава 39
Тьма.
Не сон и не забытьё. Абсолютное, всепоглощающее ничто. Не было ни тела, ни мысли, ни ощущения времени. Только тихий, бесконечный покой небытия. Я была песчинкой, растворённой в космическом холоде. И в этом была странная, полная умиротворённость.
Так могло длиться вечность.
И я уже почти приняла эту вечность. Сдалась ей, как усталый пловец тонущим водам.
Пока в самой сердцевине этой тьмы не возникло крошечное мерцание. Оно было мягким, тёплым, словно свет далёкой и ласковой звезды. Он рос, не слепя, а обволакивая, и из него родился голос. Тот самый, что я не слышала так давно, что память о нём была похожа на шрам.
— Рори.
Он был таким же, каким остался в воспоминаниях — лёгким, мелодичным, полным той беззаботной нежности, которой, казалось, не могло существовать в нашем жестоком мире.
И тогда я увидела её. Её образ был соткан из самого света и моей тоски по ней. Она парила в пустоте, и её улыбка была такой же лучезарной, такой же живой.
— Лия, — мой шёпот был беззвучным, лишь эхом в моём мёртвом сознании. Я потянулась к ней, бесплотная, отчаянно желая коснуться, обнять, остаться.
Она мягко покачала головой, и её свет окутал меня, как тёплое покрывало.
— Слишком рано, сестрёнка.
— Нет, — внутренне закричала я, и эта мольба была единственной мыслью в моём пустом мире.— Пожалуйста, забери меня. Я больше не могу. Я не хочу сражаться. Я устала.
Я молила её. Умоляла дать мне этот покой, эту тишину, которую она обрела.
Лия смотрела на меня, и в её сияющих глазах не было ни капли жалости. Только бесконечная, все понимающая любовь. Она приблизилась, и её прикосновение было похоже на поцелуй солнечного луча.
— Ты должна вернуться, — её голос прозвучал твёрдо, но мягко. — Их битва ещё не окончена. Твоя — тоже. Они ждут тебя.
— Я так устала, Лия. Я хочу остаться с тобой. Здесь тихо. Здесь не больно.
Все кричало во мне.
— Тишина подождёт. А их боль — нет. Ты нужна им. Живой. Он нужен тебе.
— Он... — во мне дрогнуло что-то тёплое и разбитое при этом воспоминании.
— Да. Он. Иди. Держись за него. Как он держится за тебя.
Она коснулась моего лба, и в меня хлынул не поток воспоминаний, а одно-единственное, острое, как лезвие: ощущение крепких рук, держащих меня на краю пропасти, и хриплый, сорванный шёпот: «Держись. Я здесь. Я рядом. Вернись ко мне».
Лия улыбнулась своей последней, прощающей улыбкой.
— Живи, Аврора. Ради нас. Ради себя.
Её свет ослепил меня, не больно, а растворяющее. Тьма отступала, не потому что её кто-то побеждал, а потому что её заполняло что-то иное. Что-то тяжёлое, реальное, пульсирующее болью.
Сознание возвращалось медленно, будто продираясь сквозь толщу воды. Я не чувствовала тела. Только… присутствие. Ощущение тихого, ровного пульса где-то рядом. Тёплого и знакомого.
Знакомого до боли.
Тук-тук. Тук-тук.
И с ним пришло первое чувство. Не боль. Не радость. Тяжесть. Ощущение чего-то настоящего, физического.
Я сопротивлялась. Я хотела остаться в нигде. Но тот стук был якорем. Он впился в моё бесплотное сознание и тащил обратно. С каждым ударом тяга становилась сильнее.
Потом к стуку добавилось что-то ещё. Сначала просто вибрация. Затем она обрела форму. Голос. Глухой, приглушённый, будто доносящийся со дна океана.
« Аврора…»
Это было похоже на всплеск раскалённого металла в ледяной воде. Голос обжёг то, что когда-то было моей душой. Я узнала его. Узнала ту боль, что звенела в каждом звуке.