— Его больше нет.
Три слова. Три коротких, безжалостных слова, отозвавшиеся во мне разными эмоциями. Не радость, не триумф. Сначала — ледяное облегчение, смывающее страх. Затем — пустота, зияющая там, где раньше была его тень. И наконец — странная, почти кощунственная тоска по чему-то знакомому, по тому аду, который стал моим миром.
Я закрыла глаза, прижавшись лбом к его груди, и позволила этим чувствам пройти сквозь меня. Они были доказательством. Доказательством, что я жива. Даже эта боль была желанной после вечного покоя небытия.
— Как? — прошептала я, всё ещё не в силах поверить.
Ярослав отстранился ровно настолько, чтобы я могла видеть его лицо. В его глазах, уставших до глубины души, плясали отсветы недавней битвы.
— Он сам себя уничтожил, — его голос был низким и хриплым. — Когда мы вырвали тебя... его голод обратился внутрь. Он начал пожирать сам себя.
Я медленно кивнула, ощущая странную, горькую поэзию в таком конце. Абсолютный контроль, обернувшийся самоуничтожением. Он пытался поглотить всё, и в итоге стал пищей для собственной ненасытности.
Когда мир, перестал плыть и содрогаться перед глазами, я медленно отвела взгляд от Ярослава и встретилась глазами с остальными.
Арсений стоял чуть поодаль, его поза по-прежнему была собранной и готовой к бою, но напряжение в плечах немного ослабло. Его ледяной взгляд, обычно ничего не выражающий, был прикован ко мне. Он не улыбнулся, не сделал ни шага вперёд. Он лишь коротко, почти незаметно кивнул. Но в этом кивке было всё: признание выдержанного боя, тяжёлое, добытое кровью уважение и — да, я смогла это разглядеть — глубокая, хорошо спрятанная под маской невозмутимости, нотка облегчения. Для него это было равно бурной эмоциональной вспышке любого другого человека. Высшая похвала.
Кирилл сидел на камне, его пальцы всё ещё судорожно сжимали края планшета, но экран был тёмным. Его лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени, говорящие о бессонных ночах и запредельном напряжении. Но его взгляд... Его взгляд был полным вселенского, немого облегчения. Казалось, с его плеч свалилась гиря, под которой он вот-вот был готов сломаться. Он не говорил ни слова, просто смотрел на меня, и в этом взгляде читалась такая мощная, такая искренняя поддержка, что её можно было почти физически ощутить — тёплой и прочной, как одеяло после долгого холода.
И Тимур. Он стоял, опираясь на ствол дерева, его лицо было искажено гримасой боли — и физической от ран, и душевной. Его сжатые кулаки дрожали. Но его глаза... В них бушевала настоящая буря из самых разных, стремительно сменяющих друг друга эмоций. Я видела в них ярость — на Поглотителя, на ситуацию, на самого себя за свою беспомощность. Видела отчаяние, которое ещё не успело отступить. Видела усталость, прошивающую его насквозь. Но сквозь всю эту бурю пробивалось главное — дикая, неистовая, безумная радость. Радость, с которой он не мог справиться, которая смешивалась со слезами, готовыми хлынуть из его глаз, и с широкой, почти неуместной в этом аду улыбкой, которую он отчаянно пытался сдержать. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось одно: «Ты жива. Ты вернулась. И теперь всё будет хорошо, потому что иначе быть, не может».
— Я устала — прошептала я, и в этих словах была вся тяжесть, вся боль и та пустота, что зияла внутри.
Он провёл рукой по моим волосам, и его прикосновение было таким же твёрдым и нежным, как в моих воспоминаниях.
— Знаю. Но теперь ты можешь просто отдыхать. Всё кончено.— Пора домой, — тихо сказал он.
Я кивнула. Да. Домой. Туда, где нам предстояло заново учиться быть не просто стаей, выжившей в битве, а теми, кто нёс в себе память о падении бога и рождении нового мира. И моё пустое сердце, наконец, отозвалось на это слово — не чувством, а тихим, беззвучным эхом согласия.
Глава 40
Дорога к машине стала для меня первым настоящим испытанием в этом новом мире. Каждый шаг отдавался в мышцах ноющей усталостью, о которой я забыла, находясь в теле, отточенном волей Поглотителя. Я чувствовала тяжесть собственных костей, непривычное трение ткани о кожу, холодный пот на спине. Это было мучительно… и бесконечно реально.
Раньше мой разум автоматически классифицировал и отсеивал эту информацию. Теперь же я тонула в ней. Это было похоже на пробуждение после долгой болезни, когда каждый звук, каждый запах кажется одновременно болезненным и волшебным.
Ярослав не выпускал меня из рук. Его хватка была твёрдой, почти болезненной, будто он боялся, что я рассыплюсь в прах или исчезну, стоит он разжать пальцы. Мы шли молча, и это молчание было единственным уместным звуком в мире, где слова потеряли всякий смысл. Оно было густым, тяжёлым, но не неловким — оно было общим, нашим коконом, в котором мы зализывали раны, ещё даже не поняв их глубины.