Глава 7
Я пришёл в себя на голой земле, в воронке из вырванных корней и клочьев собственной шерсти.
Тело болело так, будто его перемололи в жерновах. Каждый мускул горел, суставы хрустели, как ржавые шестерни. Даже дыхание резало лёгкие — слишком человеческие, слишком хрупкие после звериной силы.
Я перевернулся на спину. Небо между соснами было грязно-серым, предрассветным. Значит, провалялся здесь часа четыре.
Хорошо. Чем дольше длится зверь — тем тяжелее возвращение.
Вставать не хотелось. Хотелось лежать и смотреть, как капли росы падают с хвои мне на лицо. Может, так и сделать? Заснуть прямо здесь, в грязи и сломанном папоротнике...
Но мозг уже начинал работать. Парни, наверное, волнуются. Я застонал и поднялся на четвереньки.
Домой.
Огляделся — лес уже редел. Дом близко.
Двигался медленно, как старик. Ноги подкашивались, спина не разгибалась до конца. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью.
Арсений ждал на крыльце.
Сидел, развалившись, с сигаретой в зубах. Увидев меня, даже бровью не повёл — только швырнул свёрнутую в комок одежду. Я едва успел поймать.
— Молчи, — пробормотал я, пока натягивал штаны.
Присел на ступеньку, растирая дрожащие пальцы. Арсений протянул мне свою сигарету. Я затянулся глубоко, до хрипа, пока не закружилась голова.
— Она того стоила? — не глядя, спросил Арсений своим обычным леденящим тоном. Его голос был ровным, плоским, как поверхность озера в безветренную погоду — без единой эмоциональной ряби.
Я резко повернул голову и замер, пытаясь прочитать что-то на его бесстрастном лице.
— Не было никакой «она», — соврал я, звучало резче, чем хотелось.
Арсений медленно выпустил струйку дыма в рассветную мглу. Его движения были выверенными, экономичными, без единого лишнего жеста.
— Поговорим, когда ты выспишься, — произнёс он с той же механической ровностью. В его интонации не было ни угрозы, ни насмешки, ни участия — лишь констатация факта, холодная и непреложная. Он повернулся, чтобы уйти, и добавил уже через плечо: — Кир завтрак приготовил. Иди, ешь. А то он уже раза три разогревал.
Он ушёл, не дожидаясь ответа, его уход был бесшумным и окончательным. Как за хлопнувшаяся, дверь сейфа.
Кир — наш шеф-повар. Вечно крутился на кухне, гремя кастрюлями. И надо отдать ему должное — готовил он отлично.
Я толкнул дверь.
— Ну, наконец-то! — раздалось из кухни.
Кир стоял у плиты в своем фирменном фартуке с похабной надписью, которую когда-то нарисовал Тим помешивая что-то в сковородке.
Я молча подошёл к раковине, смывая с рук лесную грязь и кровь. Вода была ледяной, но приятной — смывала последние следы зверя.
— Садись, — бросил Кир, шлёпая на мою тарелку мясо с кровью. Стейк ударился о тарелку с сочным звуком, обнажая румяную корочку и розовую сердцевину.
Я сел.
Кир скрестил руки на груди, наблюдая, как я пробую первый кусок.
— Ну как?
Я впился зубами в мясо, позволив теплому соку стечь по подбородку. Плечи сами расправились, тело благодарно содрогнулось — плоть восстанавливала силы, клетки жадно впитывали белок.
— Отравление будет не раньше обеда, — ответил я с полным ртом.
Он засмеялся и шлёпнул меня по затылку полотенцем.
Лениво оглядев нашу гостиную — потертый диван с продавленными подушками, стол с глубокими царапинами от когтей, вечно пылящийся телевизор. И понял, что не хватает одного...
Тишина.
— Где Тим? — спросил я, откусывая очередной кусок мяса. Звериная часть меня была довольна — после ночной пробежки организм требовал калорий.
Кир фыркнул, вытирая руки о фартук:
— Спит как суслик. Всю ночь, поди, по девкам шлялся.
Я хмыкнул, представляя нашего вечного бабника. Тим мог пропадать на сутки, а потом являться с помятым лицом и дурацкой ухмылкой.
— Опять? — поинтересовался я.
— Ага, — Кир зевнул, обнажая чуть слишком острые клыки.
На втором этаже вдруг раздался грохот — что-то тяжелое упало, потом послышалось сонное ругательство. Мы переглянулись.
— Ожил, — усмехнулся Кир.
По лестнице спускался Тим — точнее, сползал, держась за перила одной рукой и потирая глаза другой. Его обычная майка с черепом висела как тряпка, волосы торчали в разные стороны, а на груди красовались свежие царапины — четыре ровные параллельные линии.
— Чё, мясо без меня? — хрипло спросил он, тут же плюхаясь за стол и протягивая руку к моей тарелке.
Кир тут же шлепнул его тем же полотенцем по пальцам:
— Свои лапы мой сначала, обормот!
Дом. Не стены. Не мебель. Вот это вот всё — утренние перепалки, ворчание, общие тарелки. И нигде больше такого не найти.