Мои ладони, всё ещё нежные от его заботы, легли на его грудь. Я чувствовала под пальцами бешеный стук его сердца, ритм которого отзывался глухим эхом в моей собственной груди. Я водила ладонями по его мокрой коже, смывая с него ту же грязь, тот же ужас, что он смывал с меня.
Мы стояли под струями воды, просто глядя друг на друга — чистые, оголенные, уязвимые и бесконечно живые. И в его глазах, наконец, появилось нечто помимо трепета и ужаса — тихое, изможденное, но настоящее облегчение.
Когда мы выключили воду, в ванной воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлыми каплями, падающими с наших тел на кафель. Ярослав молча взял большое, мягкое полотенце и укутал меня в него с головы до ног, его движения были бережными, почти что ритуальными. Ткань впитала влагу, согревая кожу, озноб сразу же сменился благодатным теплом.
Он не стал вытираться сам, лишь накинул второе полотенце на плечи. Взяв меня за руку, он повёл из ванной, залитой паром, в спальню. Воздух здесь показался прохладным и свежим после влажной духоты.
Он подвёл меня к кровати, откинул одеяло и уложил на подушку. Пружины мягко подались под моим весом. Он поправил полотенце вокруг моих плеч, убедился, что я укрыта, и только тогда его плечи, наконец, расслабились, будто только теперь он позволил себе поверить, что всё действительно кончено.
Он стоял над кроватью, и в его позе читалась та же усталость, что и во мне, но смешанная с невероятным облегчением. Казалось, все дни напряженных поисков, все отчаянные схватки и мучительная неизвестность теперь вытекали из него, оставляя после себя лишь глухую, благодарную пустоту.
Не говоря ни слова, он обошел кровать и лег рядом, повернувшись ко мне набок. Пространство между нами составляло всего несколько сантиметров, но он не спешил его сокращать, давая мне возможность привыкнуть, почувствовать себя в безопасности. Его рука легла на одеяло между нами, ладонью вверх — безмолвное приглашение.
Я медленно, будто сквозь толщу воды, просунула свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и это уже не было спасательным кругом. Это было подтверждением. Подтверждением того, что мы оба здесь. Живые. Вместе.
Мы лежали так в тишине, слушая, как за окном шумит ночь, и прислушиваясь к дыханию друг друга. Оно постепенно выравнивалось, синхронизировалось, становясь общим ритмом, под который начинало биться сердце.
— Я боялся, — наконец прошептал он, и его голос прозвучал так тихо, что слова почти потонули в шелесте простыни. — Каждую секунду. Даже когда мы его нашли... когда был план... я боялся, что он окажется сильнее. Что мы опоздаем.
Он говорил, глядя в потолок, будто признаваясь не мне, а темному комнатному воздуху, который был свидетелем его одиноких кошмаров.
— Я не мог дышать, Аврора. Каждый вдох напоминал, что ты не дышишь рядом.
Я сжала его пальцы, не в силах вымолвить ни слова. Что можно было сказать? Любые слова казались бы жалкими и ничего не значащими перед лицом такой боли.
Он повернул голову, и его взгляд, тяжелый и бездонный, встретился с моим.
— Я бы нашел тебя, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, что когда-то заставляла трепетать врагов. — Если бы пришлось... я бы прошел сквозь все миры. Сжег бы небо и землю. Но я бы нашел тебя.
Он не хвастался. Он просто констатировал факт, не подлежащий сомнению. И я верила ему. Верила так же безоговорочно, как он верил в мое возвращение.
Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под пальцами была шершавой, исцарапанной. Он наклонился, прижавшись щекой к моей ладони, и закрыл глаза. Долгий, глубокий выдох вырвался из его груди, сметая последние остатки напряжения.
— Больше никогда, — прошептал он, и это было клятвой. — Я не позволю. Никто и никогда.
Мы лежали, слушая, как бьются наши сердца, и постепенно, очень медленно, мир вокруг начал обретать новые очертания. Не те, что были до Поглотителя, — мы оба понимали, что прежними уже не будем никогда. Но, возможно, эти новые очертания окажутся крепче. Потому что они были выстраданы. Выкованы в аду и закалены верой.
Напряжение последних дней, адреналин, боль — всё это отступило, смытое водой и вытесненное теплом его объятий. Веки налились свинцом. Дыхание выровнялось, слилось с его дыханием.
И мы уснули. Не провалились в забытье, а именно уснули — глубоким, исцеляющим сном, в котором не было места кошмарам. Двое выгоревших людей, нашедших, наконец, покой в объятиях друг друга. В нашей крепости. В нашем доме.