Видимо, я всё-таки уснула, сама не поняв как. Последнее, что помнилось, — это тепло пледа, треск дров в камине и чувство полнейшего истощения, сломившего, наконец, даже страх. И… прикосновения Ярослава. Твёрдые руки, подхватившие меня, и глухой стук его сердца под грубой тканью свитера, в который я уткнулась лицом.
Я медленно приподнялась на локтях. Тело отзывалось глухой болью — отдавалось в мышцах памятью о беге, о падении, о страхе. Но это была уже приглушённая боль, будто присыпанная пеплом времени, прошедшего в забытьи.
Тишина в доме была особенной — густой, звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих где-то за стеной брёвен и мерным тиканьем часов. Ни машин, ни голосов. Только ветер, завывающий, где то за окном.
Нужно было встать. Осмотреться. Попытаться понять правила этого нового, абсурдного мира, в который я попала. Я отбросила одеяло и опустила босые ноги на прохладный пол. Я сделала шаг, потом другой, подошла к окну и раздвинула тяжёлую льняную ткань занавески. Сердце замерло на мгновение.
За окном простирался бескрайний, по-осеннему оголённый лес, уходящий под гору. Кроны деревьев пламенели в последних лучах солнца, будто охваченные тихим пожаром. Ни огней, ни дорог, ни признаков человека. Только дикая, первозданная глушь. И высокое, стремительно бледнеющее небо.
Воспоминания о вчерашней ночи всплывали обрывками, словно вспышки молнии. Бешеная скорость мотоцикла, завораживающая панорама ночного города, крепкие объятия Тимура... А потом мир в одно мгновение перевернулся, потеряв все привычные очертания.
Из моего горла вырвался тихий, безнадежный стон, застрявший где-то между ужасом и полным опустошением. Сознание, наконец, сложило разрозненные куски в единую, чудовищную картину. Весь этот кошмар, вся боль, весь леденящий душу страх — всё это обрушилось на меня, навсегда разделив жизнь на «до» и «после».
Шум за спиной заставил вздрогнуть и обернуться. В дверном проёме, почти полностью заполняя его собой, стоял Ярослав. Он не сказал ни слова, просто смотрел на меня своим спокойным, тяжёлым взглядом, держа в руках кружку, из которых поднимался лёгкий пар.
— Я думал, ты проспишь до утра, — его голос прозвучал низко, совсем не нарушая тишину, а органично вплетаясь в неё.
Он протянул мне кружку, и я с благодарностью приняла ее. Запах травяного чая с дымчатым ароматом обжёг губы, но согрел изнутри, разливаясь по телу бодрящим теплом.
Я присела на край кровати, чувствуя, как пружины тихо скрипнули подо мной. Сделала первый, осторожный глоток. Горьковатый, насыщенный, с нотками древесной смолы и чего-то незнакомого, пряного. Искреннее «спасибо» застряло где-то в горле, выразившись лишь во взгляде, который я бросила на него.
Ярослав присел рядом, не вплотную, оставив между нами расстояние в пару ладоней, но его вес заставил кровать прогнуться сильнее, и я непроизвольно качнулась в его сторону. Он положил свои широкие ладони на колени и сидел, глядя куда-то в пространство перед нами. Тишина повисла не неловкая, а насыщенная, полная невысказанного.
— Как Тимур? — спросила я, не в силах больше терпеть неизвестность.
— Уже отпускает шутки, — ответил он, и в углу его рта дрогнула почти невидимая усмешка.
Я не сдержала своей собственной улыбки, чувствуя, как камень тревоги срывается с души. Если он шутит, значит, рана и боль отступили. Значит, всё действительно будет хорошо.
— Значит, точно идёт на поправку, — выдохнула я с облегчением, делая ещё один глоток чая. Но моя улыбка постепенно угасла. — Расскажи мне о вас, — вырвалось у меня, будто прорвало плотину.
Ярослав замер на краю кровати. Его спина, обычно такая непробиваемая, вдруг сгорбилась под невидимым грузом.
— Что именно ты хочешь знать? — его голос звучал глухо, будто доносился из глубины колодца. — Как мы превращаемся? Как убиваем? Или как умираем?
— Как вы стали... такими?— мой шёпот разбился о каменную тишину комнаты. Этот вопрос жёг меня изнутри, как раскалённый уголёк.
Ярослав медленно повернулся.
— Оборотнем можно родиться...— его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, сухожилия выступили, как струны. — ...Или стать. От укуса альфы. Но чаще умирают. Кровь кипит, лёгкие схлопываются...
— А ты? — мой голос звучал чужим.
Он наклонился ближе, и внезапно я ощутила жар, исходящий от его кожи — неестественный, как лихорадка.
— Рождённый. — В этом слове звучала тысячелетняя тяжесть.
— Значит... твои родители... — я замялась, внезапно осознав всю интимность этого вопроса.
— Отец.— Мать была человеком. До конца.
В последних словах прозвучала та боль, которую не скроешь даже за века. Где-то за окном завыл ветер — слишком протяжно, слишком похоже на призыв.