— Твоё сочувствие жжет больнее, чем самое острое лезвие. Оставь его при себе.
Его слова повисли между нами, холодные и тяжелые, как булыжники. Я не нашлась что ответить. Горло сжал спазм, а язык будто онемел. Внутри всё застыло — та яростная буря, что бушевала секунду назад, превратилась в ледяную, неподвижную пустыню. Я лишь смотрела на него, на резкую линию его скулы, на губы, что только что жгли мои, а теперь были плотно сжаты в тонкую, безжалостную нить.
Он резко развернулся и отошел к окну, отрезав себя от меня спиной — широкой, напряженной, абсолютно непроницаемой. Он стоял у окна, не двигаясь, и тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как в висках стучит собственная кровь. Казалось, даже пылинки в луче света замерли в почтительном ужасе. Я не знала, куда деть руки. Жар его прикосновений еще жил на моей коже, но теперь он обжигал по-другому — стыдом и унижением.
— Я... — начала я, голос сорвался, звучал надломлено и неуверенно.
Но он не дал мне договорить.
— Ты играешь с огнём, — он произнес это почти беззвучно, шепотом, который был страшнее любого крика. — Ты не представляешь, каково это — гореть.
Его спина перед окном была непроницаемой стеной. Но вот он резко, почти молниеносно развернулся обратно. Он не просто посмотрел — он впился в меня взглядом. Это был уже не взгляд человека, а что-то древнее, животное, тяжёлое и пронизывающее насквозь. В нём читалась не ярость, а нечто более пугающее — холодная, безжалостная предосторожность хищника, видящего, как неопытный детёныш лезет к самой пропасти. И этот взгляд, полный мрачной силы, на мгновение парализовал меня, выбил из головы все слова.
Но где-то в глубине, под слоем страха и стыда, тлела искра того самого безумия, что толкнуло меня к нему. И из этой искры, сдавленно, с хрипотой, вырвалось:
— А ты не представляешь, каково это — годами мерзнуть! Мой голос прозвучал тише, но в нём была своя, отчаянная сила. Сила того, кому нечего терять.
Он сделал шаг. Медленный, тяжелый. Пол скрипнул под его весом. Казалось, воздух затрещал от напряжения. И вдруг... всё ушло. Напряжение спало, словно его и не было. Его взгляд, ещё секунду назад прожигающий меня насквозь, смягчился. Не стал тёплым — нет. Он просто... опустел. В нём не осталось ни гнева, ни боли, ни того дикого притяжения, что сводило нас с ума минуту назад. Только плоская, безжизненная гладь.
— Забудь.
Фраза прозвучала не как просьба, а как приказ. Окончательный и бесповоротный. В ней не было места обсуждению. Он сделал паузу, и тишина повисла тяжёлым, неудобным покрывалом. Его глаза скользнули по мне, но словно видели не меня, а пустое место за моей спиной.
— Тебе нужно поесть. Его голос был ровным, монотонным. В нём не было ни тепла, ни раздражения — ничего. Только плоская, усталая констатация факта, как будто он сообщал о погоде.— Потом я отвезу тебя домой. И ты всё забудешь. Как страшный сон.
Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение остановился. Его плечо едва коснулось моего — мимолётное, случайное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Оно длилось меньше секунды, но в нём было больше сказанного, чем во всех предыдущих словах. И тут же, уже отходя, бросил через плечо фразу, тихую, но чёткую, как удар кинжалом по льду:
— И ещё... Не болтай о том, что тебе стало известно. Это для твоего же блага.
Он не смотрел на меня, произнося это. Он просто уходил, оставляя за собой в комнате ледяную пустоту и ощущение того, что только что захлопнулась дверь в другой, невероятный мир. И задвинулся на самый тяжёлый засов.
Я даю себе ровно три минуты, чтобы собрать осколки по полу, вдохнуть ровно, выдохнуть. Потом спускаюсь за ним, стараясь, чтобы мои шаги были такими же твёрдыми, такими же пустыми. Как будто ничего не случилось. Атмосфера внизу была на удивление тёплой и уютной, словно кто-то щедрой рукой рассыпал по комнате солнечные зайчики в разгар ночи.
Кирилл, напевая что-то бодрое под нос, ловко управлялся у плиты, будто дирижируя симфонией из шипящего масла и ароматных трав. Запахи были настолько аппетитными — сливочно-чесночными, с нотками тимьяна и запечённой корочки, — что у меня предательски заурчало в животе. Впервые за долгое время я почувствовала не тревогу, а самый обыкновенный, насущный голод.
Арсений, сидя у камина, заложил палец между страниц книги и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.
Тимур, бледный, но оживший, не сводил с меня глаз с преувеличенно-трагическим выражением, будто ожидал, что я вот-вот произнесу смертный приговор.
— Ну что? — прошептал он, делая большие глаза. — Приговор огласите? Или хотя бы скажете, что на десерт? А то мне уже мерещатся потусторонние суфле и призрачные эклеры…