Но он тут же закатил целую трагикомедию: схватился за место «ранения», согнулся пополам и издал стон, достойный шекспировской сцены.
— Я бы остался, — вдруг произнёс Арсений, не отрываясь от книги. Он перелистнул страницу с мягким шорохом. — Иначе этот спектакль в трёх актах без антракта никогда не закончится. Тимур уже репетирует роль умирающего лебедя. Без зрителей он заскучает.
Тимур мгновенно «ожил», приподнявшись на локте:
—Лебедь?! Я видел себя скорее в роли трагически раненого гладиатора! Но лебедь… это многогранно. Это можно обыграть.
— Обыграешь на рояле, — сухо парировал Арсений. — Два часа ночи — идеальное время для репетиции. Особенно если твоя жертва, — он кивнул в мою сторону, — согласится остаться и аплодировать.
Но я лишь покачала головой.
— Мне нужно домой, хотя бы переодеться.
— А это что, не дом? — не сдавался Тимур, широко разведя руки, словно пытаясь объять весь этот хаос. — А одежду я тебе сам подберу! По своему безупречному вкусу. Будешь у нас самой модной. Правда, обещать, что она будет по размеру, не могу, — он критически оглядел меня с ног до головы. В общем, сюрприз будет!
Я лишь рассмеялась. Его настойчивость была заразительной, но решение было твёрдым.
— В следующий раз, — пообещала я, поднимаясь из-за стола. — Обязательно оценю твой дизайнерский вкус.
Ярослав молча поднялся вместе со мной.
— Я отвезу.
Тимур печально вздохнул, делая трагическое лицо.
—Можешь мне хотя бы минутку уделить? Без свидетелей, — он кивнул в сторону Ярослава, который нахмурился, скрестив руки на груди. Его взгляд стал тяжёлым, предостерегающим.
— Жду в машине, — бросил Ярослав, его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Он развернулся и ушёл.
Мы вышли на прохладный ночной воздух, и Тимур отвёл меня немного в сторону, под развесистый клён у самого края дороги. Его шутливая манера внезапно уступила место редкой, почти неестественной для него серьёзности. Листья шептались над головой, и в этом шорохе было что-то щемящее.
— Прости меня, Аврора, я виноват... — его голос дрогнул, став тихим и уязвимым, каким я его никогда не слышала. В его глазах, обычно таких насмешливых, плескалась самая настоящая мука.
Я прижала палец к его губам, останавливая поток самобичевания.
—Всё хорошо, — выдохнула я, и эти два слова прозвучали как заклинание, как попытка унять не только его, но и собственную тревогу.
Тимур смотрел на меня своими бездонными голубыми глазами, словно пытаясь заглянуть прямо в душу. И неожиданно для меня, с порывистостью, сметающей все преграды, он сгрёб меня в объятия, прижав так сильно, что на мгновение у меня перехватило дыхание. В его объятиях не было намёка на флирт или игру — только братская надежда на прощение. Его губы коснулись моей макушки в нежном, стремительном поцелуе, полном непроизнесённых сожалений и тихих обещаний.
И в этот миг мой взгляд упал на машину. На силуэт за рулём. Ярослав сидел, не двигаясь, но даже сквозь затемнённое стекло я увидела, как резко очертились его скулы, как напряглась линия сжатого рта. Он не смотрел в нашу сторону — он впился взглядом в лобовое стекло, в пустую дорогу перед собой, но вся его поза, каждый мускул кричали о сдерживаемой, яростной буре внутри. Казалось, сама тёмная масса автомобиля слегка вибрировала от этого напряжения.
Тимур отпустил меня, его лицо снова осветила привычная, чуть кривая улыбка, но теперь в её уголках читалась лёгкая, неизгладимая грусть.
—Береги себя, — сказал он просто, и это прозвучало куда искреннее всех его предыдущих пафосных тирад.
Он сделал паузу, и взгляд его стал тяжёлым, почти чужим. Он махнул рукой в сторону тёмной стены леса, и жест этот был резким, отсекающим.
— И ничего не бойся. Они не вернутся. — Голос его понизился, стал плоским и металлическим. — Их больше нет. Они не причинят тебе вреда.
В этих словах не было облегчения. Они были пропитаны чем-то тёмным и едким. Болью и ненавистью, смешанными в равной мере. Но я не стала ничего уточнять. Не стала спрашивать. Достаточно было того, что я уже знала. Знала, кто они. И видела, на что способны.
С этим предстояло как-то ужиться внутри. Сложить в дальний угол сознания этот новый, жуткий пазл и попытаться жить дальше, с оглядкой на тени и с памятью о тепле его рук, которые могли быть и нежными, и смертоносными.
Я кивнула, не находя слов.
—Ладно, иди. А то твой личный охранник сейчас машину разберёт на запчасти от ревности.
— Что? — Я замерла, уставившись на Тимура, чувствуя, как кровь отливает от лица. Его слова повисли в воздухе, острые и неожиданные, как удар в солнечное сплетение.