Он лишь подмигнул, мягко подталкивая меня к машине, к темному силуэту, застывшему за рулем.
Я сделала несколько неуверенных шагов по гравийной дорожке, обернувшись, чтобы кивнуть ему на прощание. Тимур стоял под кленом, руки в карманах, и улыбался своей обычной бесшабашной улыбкой, но в его глазах, подернутых ночной тенью, светилось что-то тёплое, понимающее и чуть печальное.
Дверь автомобиля открылась как раз в тот момент, когда я к ней подошла. Ярослав не вышел, но наклонился через пассажирское сиденье. В салоне было темно, и лишь слабый свет приборной панели выхватывал из мрака суровые линии его профиля и белые костяшки пальцев, сжимающих руль. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен прямо вперед, в темноту за лобовым стеклом.
— Всё в порядке? — его голос был низким, почти беззвучным, но в нём слышалось лёгкое напряжение.
— Всё в порядке, — прошептала я, опускаясь на сиденье и торопливо пристёгивая ремень, словно он мог защитить не только мое тело, но и растрепанные чувства.
Ярослав лишь молча кивнул, резко повернув ключ зажигания. Двигатель ожил с низким рычанием. Его молчание было плотной, почти осязаемой стеной, отгораживающей его от меня, от всего мира. Он не бросал в мою сторону ни единого взгляда — всё его внимание поглощала дорога, и это выглядело почти неестественно, слишком интенсивно.
Машина плавно тронулась с места, и я прижалась горящим виском к прохладному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают размытые огни ночного города. Каждый жёлтый отсвет фонаря, словно луч прожектора, скользил по его лицу, выхватывая из темноты жёсткий контур скулы, напряженную линию челюсти, плотно сжатые губы. Свет обрисовывал его профиль, подчеркивая каждую черту, делая его одновременно прекрасным и пугающим.
Мы ехали в гулкой, звенящей тишине, нарушаемой лишь монотонным шёпотом шин по асфальту. Воздух в салоне был густым и тяжёлым от всего невысказанного, что висело между нами — от воспоминаний, от боли, от того внезапного взаимопонимания, что возникло вопреки всему. И в этом молчании, под мерный гул мотора, мы понимали друг друга лучше, чем любые слова могли бы выразить. Мы оба боялись, что любое сказанное слово станет либо капитуляцией, либо объявлением войны. А мы ещё не были готовы ни к тому, ни к другому.
Когда он остановил машину у моего подъезда, я с дрожащими руками потянулась к ручке двери. Пальцы плохо слушались, будто онемели от напряжения.
— Спасибо, — выдохнула я, и слово повисло в натянутой тишине, натыкаясь на его каменное молчание.
Он не издал ни звука. Лишь коротко, почти небрежно кивнул, не отрывая взгляда от темноты улицы. Его профиль в тусклом свете уличного фонаря казался высеченным изо льда — холодным, отстранённым и неприступным.
Я вышла из машины, тихо притворив дверцу, будто боялась разбудить спящего зверя. Главное — не обернуться, — твердила я себе. Не дать ему увидеть, как предательски подрагивает подбородок, как глаза наполняются предательской влагой.
Ключи, на удивление, всё так же лежали на дне кармана. Как я умудрилась не потерять их в этой круговерти — оставалось загадкой. Пальцы нащупали холодный, знакомый металл, и я чуть не выронила заветную связку — так сильно дрожали руки.
За спиной раздался резкий, почти яростный рев мотора. Машина рванула с места с визгом шин, так стремительно, будто пыталась сбежать от этого места, от этой ночи, от меня. Только тогда я позволила себе обернуться. Улица была пуста. Словно его и не было. Словно всё — и его молчание, и его боль, и тот поцелуй — было лишь порождением моей уставшей фантазии.
Но нет. На моей ладони всё ещё горел отпечаток его пальцев, а на губах — привкус чего-то горького и запретного. Я зажмурилась, прикладывая ключ к домофону, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Глава 10
Квартира встретила меня гулкой, пыльной тишиной. Всё лежало так, как я и оставляла — разбросанные вещи, немытая чашка на столе, подушка, скомканная у изголовья. На кровати, лежал телефон.
Я потянулась за ним, и холодный экран ожил под пальцами, ослепляя в полумраке. Двадцать пропущенных вызовов. Все — от Жени. И столько же сообщений, выстроившихся в безнадёжную, паническую ленту полную восклицательных знаков и нарастающей тревоги.
«Ты где?»
«С тобой всё в порядке?»
«Позвони мне, я начинаю паниковать!» «Аврора, это уже не смешно!»
Кажется, она меня действительно потеряла.
Я отбросила телефон на одеяло, словно он обжёг мне пальцы. Придумаю что-нибудь завтра. Скажу, что заболела. Сильно. С температурой и полным отключением сознания. Или что телефон сломался. Упал в лужу. Его украли. Да что угодно. Ложь — она ведь как паутина. Чем больше пытаешься из неё выбраться, тем сильнее она опутывает. Но сейчас мне было так удобно в этом коконе. Удобно и одиноко.