В квартире было темно и пусто. Я подошла к окну. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Ночь за стеклом была безмятежна и равнодушна. Легкая вибрация телефона сообщала об одном новом сообщении. Сердце ёкнуло. Я открыла его.
Тимур: Добралась? Он не сильно хмурый? Выжила?
Я улыбнулась. Жизнь, пусть и сломанная, пусть и странная, продолжалась.
Я: Добралась. Всё в порядке.
Я не стала добавлять, что «всё в порядке» было самой большой ложью за весь вечер.
Утром я заставила себя подняться с кровати. Каждое движение давалось с трудом, будто на мне был невидимый панцирь из свинца. Умыться ледяной водой, одеться во что-то нейтральное, сделать безразличное лицо. Главное — делать вид, что ничего не изменилось. Что ночь в том доме, его руки, его молчание, его боль — всего лишь сон. Дурной и яркий.
Сев в свою машину, я установила себе единственную цель на день: просто пережить его. Минут за минутой. Час за часом. Сегодня просто выжить, а завтра… будет легче.
Но легче не стало. Ни завтра, ни через день, ни через неделю. Внутри всё застыло, будто покрылось тонким слоем инея. Я двигалась по привычным маршрутам, говорила нужные слова, улыбалась в нужных местах, но всё это было словно через толстое, звуконепроницаемое стекло. Я слышала себя со стороны — ровный, спокойный голос, и сама же себе не верила.
Единственным лучом в этом беспросветном тумане была Женя. Она не задавала лишних вопросов, не копалась в моих отговорках. Она с лёгкостью и какой-то детской непосредственностью поверила в мою ложь про внезапную болезнь, про температуру и полный упадок сил. Я цеплялась за её заботу, как утопающий за соломинку, испытывая жгучую вину за ту паутину обмана, в которую всё глубже запутывалась. Но признаться, ей в правде… рассказать про них, про него… это значило разбить её идеальный, понятный мир.
Каждый прожитый день отдавался во мне глухой, ноющей болью, словно в костях поселился постоянный, неумолимый холод. Я научилась чувствовать его появление ещё до того, как увидеть глазами — по внезапному сжатию воздуха за спиной, по мурашкам на коже, по безотчётному желанию обернуться.
Он был словно призрак, тенью скользивший по краям моего мира. Он не пытался подойти, заговорить, окликнуть. Он просто наблюдал. Его молчаливое присутствие было постоянным, давящим напоминанием о той ночи, о той пропасти, что легла между нами. Это был незримый надзор, полный невысказанных вопросов и того самого, невыносимого напряжения, что висело в салоне его машины.
И только Тимур оставался собой — громким, неугомонным, жизнеутверждающим островком нормальности в этом безумии. Он появлялся внезапно, как сквозняк, сшибая с ног потоком бессмысленных шуток, дурацких историй и настойчивых предложений «куда-нибудь сходить развеяться». Он крутился рядом на перемене, пытался угостить меня кофе из своего термоса с надписью «Я тебя люблю… и кофе тоже», болтал о чём-то безумном и неважном, а потом так же внезапно исчезал, оставляя после себя лёгкий хаос и странное ощущение, что всё ещё может быть хорошо. Его нарочитая, почти вызывающая нормальность была его щитом — и, возможно, его способом защитить меня, дать передышку от тяжёлого, неотступного молчания его альфы.
Но даже его усилия не могли растопить лёд внутри. Я была меж двух огней: от холодного, безмолвного наблюдения одного и навязчивой, шумной заботы другого. И с каждым днём стена между мной и моей старой жизнью становилась всё толще и неприступнее.
Один день изменил всё. Вернее, он не изменил, а лишь обнажил ту пропасть, в которой я уже находилась. На паре по физ-ре — ирония судьбы или чей-то злой умысел — нашу группу случайно объединили с той, где учились Ярослав и Тимур. Правда, я не совсем понимала, зачем им, собственно, вся эта учеба. Вечные студенты, скрывающиеся под маской обычности?
В физических упражнениях я никогда не была сильна, а преподаватель, явно не горевший желанием вести урок, сходу поставил нас играть в волейбол. Разделил на команды случайным образом. Судьба, будто насмехаясь, бросила меня в одну команду с Тимуром и — о ужас — с Ярославом.
Мяч летал над сеткой, ударялся о ладони с глухим хлопком. Я старалась быть незаметной, прозрачной, растворяться на задней линии. Сердце колотилось не от игры, а от осознания его близости. Каждый его стремительный бросок, каждое собранное движение было наполнено хищной, сокрушительной грацией. Он играл молча, сосредоточенно, будто решал сложную задачу, а не перебрасывал мяч. Его взгляд скользил по мне, не задерживаясь, но я чувствовала его на себе — как физическое прикосновение.