— С Авророй, — прошипел я, и имя обожгло губы.
Он пожал плечами, стараясь сохранить небрежность, но взгляд его стал осторожнее.
—Да вроде ничего, мы дружим. Чё такого?
Я скрипнул зубами. Звук был таким громким в натянутой тишине комнаты. «Дружим». Это слово вызвало в памяти картинку: её смех, его руки на ней, его губы на её щеке. Древний инстинкт взревел внутри, требуя действия, метки, права.
— Дружба, — я выдохнул слово с таким презрением, что Тимур нахмурился, наконец, сбросив маску. — Твоя «дружба» пахнет её страхом и моим терпением на исходе.
Он выпрямился, и его глаза вспыхнули.
—А твоя «забота» пахнет тюрьмой! Ты что, хочешь, чтобы она вообще ни с кем не общалась? Чтобы сидела в клетке и боялась, лишний раз вздохнуть?
— Не трогай её, — голос сорвался низким, гортанным предупреждением, прежде чем я успел обдумать слова. — Не подходи к ней так близко.
Тимур отшатнулся, будто от удара. Его глаза расширились от искреннего изумления, а затем в них вспыхнул огонёк.
— Серьёзно? — в его голосе прозвучало неподдельное недоумение. — После всего, что было? После того, как ты сам от неё отгораживаешься, как от прокажённой? Ты теперь будешь диктовать, кто и как может её «трогать»?
Его слова попали в цель, острую и болезненную.
—Это не твоё дело, — прошипел я, чувствуя, что моё терпение на пределе. Воздух затрещал от энергии, готовой вырваться наружу.
— А чьё же? — Тимур не отступал, его собственный темперамент начинал прорываться сквозь маску шута. — Твоего? Так ты сам не знаешь, чего хочешь! Ты её только пугаешь и запутываешь! А я хотя бы пытаюсь помочь!
Мы стояли друг напротив друга, два самца, готовые в любой момент сцепиться из-за самки, чьё сердце ещё даже не было ничьим. И в глубине души я знал, что он прав. Но это знание лишь разжигало ярость.
Внезапно между нами возник Арсений. Он появился бесшумно, как тень, но его присутствие мгновенно перерезало напряжение, словно ножом.
— Всё, — отчеканил он, и в его голосе не было места возражениям. Он стоял неподвижно, но каждый мускул был готов к действию. — Хватит. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по нам обоим, заставляя отступить на шаг.— Тимур, иди, — он махнул рукой в сторону двери, не отрывая глаз от меня.
Тимур задержался на мгновение, бросив на меня последний взгляд — смесь обиды, гнева и чего-то ещё, похожего на жалость. Затем он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Арсений повернулся ко мне. В его глазах не было осуждения, лишь усталая, тысячелетняя мудрость.
— А ты — со мной, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало приказом, не терпящим возражений. — Сейчас.
Он развернулся и вышел, не оборачиваясь, зная, что я последую за ним. Так оно и было. Я молча шёл за его спиной, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь пустоту и стыд.
Он вывел меня из дома, на прохладный ночной воздух. Звёзды над головой были острыми и яркими, словно иглы.
— Ну и что это было? — спросил Арсений, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня. — Опять скажешь, что не знаешь?
Я вдохнул полной грудью, позволяя прохладе обжечь лёгкие. Воздух пах влажной землёй, хвоей и правдой, которую я так старательно избегал.
— Нет, — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло, но твёрже. — Я знаю.
Я посмотрел на него, и на этот раз не отвёл взгляд.
— Она моя. И я не позволю никому другому быть рядом. Даже ему.
Арсений молча кивнул, как будто ждал именно этих слов.
— Тогда перестань метаться. Решение принято. Теперь будь готов нести за него ответственность. Перед ней. Перед собой. Перед стаей. Он положил тяжёлую руку мне на плечо. Это не было жестом одобрения. Это было напоминание. О долге. О цене.— И в следующий раз, — добавил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая ухмылка, — выясняй отношения без угрозы разрушить гостиную.
Он развернулся и ушёл обратно в дом, оставив меня одного под холодными, безразличными звёздами. Но внутри уже не было бури. Был лишь холодный, ясный покой принятого решения. И страх перед тем, что будет дальше.
Я вернулся в дом, и тут же буквально наткнулся на Тимура в коридоре. Он замер, как олень в свете фар, всем видом показывая готовность отпрыгнуть или принять бой. Его поза была напряжённой, взгляд — оценивающим, будто он проверял, продолжу ли я пылать яростью.
Я сделал шаг к нему, сознательно опустив плечи, стараясь снять угрозу.
—Извини, — сказал я, и голос прозвучал тихо, но чётко. — Я погорячился. Это было не... справедливо.