Тимур окинул меня медленным, изучающим взглядом. Он видел не просто слова — он видел смену энергии, уход бури и появление этой новой, ледяной решимости. И тогда его лицо осветилось знакомой, бесшабашной ухмылкой, он мгновенно вернулся к своей роли шута, скинув маску серьёзности как ненужный хлам.
— Да ладно! — он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Я уже забыл! Мы же все тут немного... с приветом, — он постучал себя пальцем по виску и подмигнул. — Главное, что ты в итоге не стал выносить стены. Арсений бы меня закопал в саду за порчу имущества. Рядом с розами. Он их обожает.
Он звонко хлопнул меня по плечу, уже совсем по-дружески, но в его глазах, на мгновение, мелькнуло понимание. Он всё понял. Понял, что извинение — это не слабость. А что это — констатация нового порядка вещей. И что отныне правила игры изменились.
— Ладно, — он вздохнул с преувеличенной театральностью. — Раз уж ты такой ранимый и чувствительный, я пожалуй, буду реже целовать твою девушку. Разве что по большим праздникам!
Он фыркнул и скрылся в глубине дома, оставив меня стоять в коридоре с тёплым, но странно тяжёлым чувством примирения, которое на самом деле было всего лишь затишьем перед бурей. Но теперь я был готов к этой буре.
Девушкой.
Слово отозвалось внутри тёплым, непривычным эхом. Оно звучало... правильно. Как ключ, щёлкнувший в замке. Но за этим щелчком тут же последовала тревожная мысль: теперь надо как-то добиться её расположения. Один лишь инстинкт собственности не завоюет её доверия. Не растопит лёд страха и непонимания в её глазах. Нужны были действия. Не сила, не давление — а нечто большее.
Я прошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать, уставившись в стену. В голове прокручивались возможные сценарии, один нелепее другого. Прийти к её дому? Слишком прямо, слишком похоже на преследование. Написать? Слова давались мне куда тяжелее, чем действия.
Устало упав на кровать, я сгреб пальцами волосы. Голова гудела от противоречивых импульсов. Завтра, — убеждал я себя, отгоняя навязчивые мысли. — Разберусь завтра. Сейчас нужно просто отдохнуть.
Я потушил свет, погрузив комнату во тьму, и попытался загнать сознание в сон, но он не шёл. Перед глазами стояло её лицо — то испуганное, то озарённое редкой улыбкой. А где-то на периферии, едва уловимо, щемяще, звучал её смех, подаренный Тимуру.
Я закрыл глаза, не подозревая, что это «завтра» принесёт с собой не ответы, а новое, куда более жёсткое испытание.
Глава 12
Приняв горячий душ, я стояла перед зеркалом в клубах пара, пытаясь разглядеть сквозь пелену не собственные черты, а ответы на вопросы, что крутились в голове.
Утро выдалось ранним. Проснулась я резко, словно от толчка, беспокойного сна. Больше сон не шёл ко мне. Все мысли, как заезженная пластинка, опять крутились вокруг него. Вокруг Ярослава. Вокруг его тяжёлого взгляда, его молчания.
И вдруг — настойчивое, почти дерзкое желание. Впервые за долгое время мне захотелось выглядеть сногсшибательно. Не просто «прилично», а так, чтобы задержали взгляд. Чтобы шёпот пошёл по коридорам.
Зачем? Чтобы поразить Ярослава? Или позлить его? Мол, смотри, что ты потерял? Чтобы он увидел меня не сломленной, а сияющей.
Глупо? Да. Безнадёжно инфантильно. Но иногда до чертиков хочется надеть доспехи из кружев и стойкой помады, чтобы скрыть трещины внутри. Иногда нужно хотя бы притвориться уверенной, чтобы чуть-чуть ею стать.
Я провела рукой по зеркалу, стирая конденсат. Отражение улыбнулось мне — уставшее, но с новым, едва уловимым огоньком вызова в глубине глаз.
Неужели он не почувствовал, что в том поцелуе не было и капли жалости или сочувствия? Лишь чистый, неконтролируемый огонь страсти, жгучее желание быть рядом, разделить его боль, показать ему, что он не одинок в своем одиночестве.
Я провела подушечкой пальца по губам, все еще помнившим жар его прикосновения, и застыла в отражении. И мое желание сразить его, доказать ему что-то, усилилось втрое, наполнившись новой, почти яростной решимостью.
Я открыла шкаф. Взгляд упал на платье-футляр цвета спелой сливы — матовое, строгое, но облегающее каждый изгиб с вызывающей точностью. Дерзость скрывалась в деталях: сзади платье рассекал глубокий V-образный вырез, доходящий едва ли не до поясницы. Он оставался невидимым, пока я не повернусь — сокрушительный удар по воображению.
Дополнила образ длинными серьгами-подвесками из чернёного серебра. Они колыхались при каждом движении, холодно поблёскивая на оголённой шее и оттеняя резкую линию скул. И туфли на опасной шпильке — черные, матовые, бесшумные. Это был не крик, а холодный, отточенный до блеска аргумент. Безупречность как броня.