Тишина салона была оглушительной. Здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, не было ни осуждающих взглядов, ни ожиданий, ни необходимости держать маску. Только я и гул собственной усталости.
Я сидела так несколько минут, просто дыша. Вспоминая своё дурацкое, отчаянное желание казаться сильной. Потом медленно завела двигатель. Звук мотора вернул к реальности. Пора домой. Где можно будет смыть с себя всё это — и тушь, и помаду, и притворство.
Дорога домой слилась в одно сплошное пятно уставшего взгляда. Огни фонарей расплывались в дождливой мгле, дворники монотонно отсчитывали секунды, будто усыпляя остатки мыслей. Я не включала музыку. Тишина в салоне была целебной, она залечивала раны, нанесённые чужими взглядами и словами. Руля почти не чувствовала, тело вело машину на автомате, свернуло в знакомый двор и заглушило двигатель у подъезда.
Квартира встретила меня тишиной и полумраком. Я прислонилась к двери, скинула туфли и побрела в ванную, не включая свет. Только тусклый отсвет фонаря за окном выхватывал из темноты контуры лица в зеркале — уставшего, с размазанной под глазами тушью, с пятном помады, съеденной за день.
Я включила воду — горячую, почти обжигающую — и умылась, смывая с кожи маску, которую сама же и надела утром. Потом залезла в душ, встала под струи, закрыла глаза и просто стояла, позволяя воде смыть с себя всё: и напряжение, и фальшь, и этот странный, горький вкус сегодняшней маленькой победы.
Натянув старую растянутой от времени футболку. Налила чаю, села на подоконник и смотрела на огни города. Где-то там он. Ярослав. Со своей яростью, своими мыслями. Но прямо сейчас это не имело значения. Потому что здесь, в тишине, за стёклами, я была просто собой. Уставшей, немного потерянной, но — собой.
За окном давно стемнело. Чай в кружке остыл, так и оставшись недопитым. Я всё так же сидела на подоконнике, и наблюдала, как ночной город медленно гаснет. Сон. Мне нужен был крепкий, глубокий сон, без сновидений, без воспоминаний.
Я погасила свет. Прохладные простыни встретили меня с молчаливыми объятиями. Я натянула одеяло до подбородка, стараясь укрыться от назойливой реальности, и зажмурилась, изгоняя прочь последние, цепкие мысли. Они подождут до утра.
Меня вырвали из сна резким звуком. Сознание медленно всплывало, нехотя, словно сопротивляясь. Звук повторился— глухой, настойчивый.
Дверной звонок.
Я приподнялась, вглядываясь в темноту комнаты. За окном — глубокая ночь, лишь отблески фонарей на мокром асфальте. Дождь. Он стучал по подоконнику, будто торопился сообщить что-то важное.
Сползая с кровати, ноги подкашивались, голова кружилась. На автомате подошла к двери, щелкнула замком, даже не взглянув в глазок. Ярослав стоял на пороге. Глаза — темные, злые, как сама эта ночь.
— Ты всегда открываешь дверь, не узнав, кто за ней?— прошипел он, шагнув вперед, заставляя меня отступить. Дверь за ним закрылась тихим щелчком.
Он злился. Не просто злился. Он был в ярости. Он наступал на меня словно скала, пока моя спина не коснулась стены. Дальше отступать было не куда.
Его руки упёрлись в стену по бокам от моей головы, заключив меня в пространстве между своим телом и холодной поверхностью. И прежде чем я успела что-то сказать, его губы нашли мои. Это был не нежный поцелуй, а жадный, требовательный, полный всего накопленного напряжения. В нём была вся ярость дня, вся боль, всё несказанное. Он пил меня, как утопающий — глоток воздуха, а я тонула в нём, теряя опору.
Мои пальцы впились в края его куртки, цепляясь за единственную твердыню в мире, который вдруг закружился и поплыл. Он оторвался, его глаза пылали в полумраке прихожей.
— Никаких больше масок, — его голос был низким, властным. — Никаких игр. Ты слышишь меня?
Я могла только кивнуть, потеряв дар речи. Все мысли, все страхи, вся усталость — всё сгорело в одно мгновение, оставив лишь чистое, обжигающее ощущение настоящего.
— Настоящая ты — вот эта, — его голос стал тише, почти шёпотом. — Которая сейчас. Без масок. Без этих... доспехов.
Одной рукой он обхватил мою талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул, каждую напряжённую линию его тела. Второй рукой он запустил пальцы в мои волосы, откинул голову назад и снова нашёл мои губы. На этот раз поцелуй был глубже, медленнее, но от этого не менее обжигающий. В нём была уже не ярость, а что-то тёмное, первобытное, не оставляющее места для сомнений.
Мои пальцы впились в его спину, притягивая его ещё ближе, стирая последние миллиметры между нами. Он был моим кислородом. Моим личным наркотиком. Без его дыхания на своей коже, без этого вкуса на губах — я уже не помнила, как дышать по-другому.