—Поехали.
Машина рванула с места, рассекая водяные брызги. Я мчалась, нарушая все правила, но мне было плевать. Дорогу я запомнила по памяти, каждый изгиб, каждую кочку. Главное — не пропустить тот самый поворот. Он был скрыт за плотной толщей вековых деревьев, которые стояли как безмолвные стражники, охраняя вход в их мир. Мир, скрытый от посторонних глаз.
Я резко свернула, и машину поглотила зеленая мгла леса. Ветви хлестали по стеклам, словно пытаясь отогнать незваную гостью. Дорога сузилась до едва заметной колеи, но я давила на газ, сердце колотилось в такт дворникам, бесполезно счищающим потоки воды.
Сквозь шум дождя и рёв мотора мне чудились иные звуки — отдалённый вой, треск веток под чьими-то тяжёлыми шагами. Лес словно оживал, становился враждебным, чувствуя мою чужеродность. Но я не сбавила скорость.
Затормозив у дома с визгом шин, я пыталась унять бешеный ритм сердца, выскакивающего из груди. Ждать больше не было сил. Распахнув дверь машины, я побежала к крыльцу, не чувствуя под ногами мокрых ступеней. Уже подняла руку, чтобы постучать, но тяжёлая дубовая дверь резко распахнулась сама.
В проёме, залитый светом из прихожей, стоял Арсений. Он казался бетонной стеной — непробиваемой и холодной. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплыл по моему промокшему до нитки виду.
— Ты не вовремя, Аврора, — прозвучало низко, без эмоций.
Но я уже не слышала его. Паника, копившаяся все эти часы, вырвалась наружу.
— Где Тимур? Где Ярослав? Что случилось? — вопросы сыпались из меня, горячие и бессвязные.
На лице Арсения не дрогнул ни один мускул. Он был непроницаем.
— Их нет, — отчеканил он холодно. — Когда вернутся, я передам, что ты заходила.
Он сделал движение, чтобы захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Но я была быстрее. Инстинкт и недоверие к его каменному спокойствию заставили меня рвануться вперёд. Я юркнула под его рукой, проскользнув в щель между дверью и косяком, прежде чем он успел среагировать. Я оказалась в гостиной, сердце колотилось как бешеное. Арсений развернулся ко мне, и в его глазах, наконец, мелькнуло что-то кроме льда — стремительная тень удивления и... предостережения. И тут оглушительный, полный боли рык прорвался сквозь стены, сдавив моё сердце ледяной рукой. Это был Тимур.
— Нет, говоришь их? — во мне закипел гнев, горький и обжигающий. Я метнулась вперёд, не дав Арсению и шанса остановить меня.
Я не знала, где комната Тимура. Передо мной было три двери, и я инстинктивно рванулась к той, на которой был нарисован похабный рисунок фломастером — кривой, похабный стеб, который мог принадлежать только ему.
Рык за дверью превратился в сдавленный, хриплый стон, полный такой агонии, что у меня перехватило дыхание. Я резко распахнула дверь.
Комната была в полумраке, шторы плотно задернуты. И в центре, на кровати, извивался Тимур. Его тело было сведено судорогой, пальцы впивались в простыни, а из горла вырывались те самые душераздирающие звуки. Его глаза, дикие и полные нечеловеческой боли, на мгновение встретились с моими. Я застыла на пороге, не в силах сделать ни шага, сраженная увиденным. Кирилл сидел на краю кровати, сжимая руку Тимура в своих. Его лицо было бледным, а во взгляде читалось такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание.
— Что с ним? — выдохнула я, кидаясь к кровати.
Тимур извивался в муках, его тело выгибалось неестественной дугой. На скуле проступила тёмная, почти чёрная паутинка вен, ползущая к виску. Его кожа горела жаром, а зубы были стиснуты так сильно, что казалось, вот-вот треснет эмаль.
Кирилл молча покачал головой, его пальцы белели от усилия, будто он силой воли пытался удержать Тимура в этом мире. Он не смог вымолвить ни слова — лишь боль в его глазах кричала о безысходности.
Арсений стоял на пороге, заполняя собой всё пространство. Его молчаливая фигура излучала такую мощь, что воздух стал густым и тяжёлым. Его холодные глаза, без единой эмоции, прожигали меня насквозь, словно взвешивая каждую мысль, каждый порыв. Да, если бы он захотел, он бы вышвырнул меня отсюда. Без усилия, одним движением. И я ничего не смогла бы противопоставить — ни физически, ни морально. Но он не двигался. Он лишь наблюдал.
А я, не теряя времени, присела на другой край кровати, осторожно взяв горячую, дрожащую руку Тимура в свою. Его пальцы судорожно сжались вокруг моих, будто ища опору в этом море боли. Он медленно повернул голову ко мне. Его глаза, затуманенные страданием, с трудом сфокусировались на моём лице. Губы, потрескавшиеся от жара, дрогнули в подобии улыбки.