Но Кир лишь затянул объятия ещё сильнее, его мощные плечи напряглись, выдав подавленную дрожь — смесь облегчения, страха и накопившегося ужаса.
Арсений тихо хмыкнул, наблюдая за этой сценой, и в его обычно каменном, непроницаемом взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое, на мгновение растопившее лёд.
Арсений молча, с неожиданной осторожностью, передал мне бесчувственное тело Авроры. Она была невесомой, как пушинка, и холодной, как мрамор. Я прижал её к себе, чувствуя, как что-то тяжёлое и острое сжимается в груди, сдавливая горло.
Развернувшись, я унёс её прочь из этой комнаты, подальше от этих идиотов-дикарей. От этих братьев, за которых я, чёрт возьми, был готов жизнь отдать, но которые едва не забрали у меня всё, что вообще что-то значило. А ей... ей нужны были тишина и покой. И кто-то, кто просто будет держать её, пока она не вернётся. Если вернется...
Осторожно, как хрустальную вазу, уложив её на свою кровать, я опустился рядом на колени. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом её едва заметного дыхания.
Я прислушался, затаив дыхание, весь превратившись вслух. И сквозь тишину до меня донеслись редкие, глухие удары её сердца — едва уловимые, далёкие, словно доносящиеся из глубины тёмного колодца. Каждый удар отзывался в моей собственной груди щемящей болью. А каждый промежуток между ними, каждая затянувшаяся пауза, вгоняли в ледяную панику, заставляя сердце сжиматься от ужаса. В эти мгновения мне казалось, что оно остановилось навсегда, и только новый, слабый, такой же глухой удар возвращал меня к жизни, чтобы через несколько секунд снова ввергнуть в мучительное ожидание.
Не в силах вынести это, я лёг рядом, стараясь не потревожить её. Осторожно, будто прикасаясь к хрупкому льду, взял её холодную ладонь в свою. И просто стал ждать. Следя за каждым её слабым вздохом, каждым стуком её сердца, молясь всем богам, которых никогда не знал, чтобы они не смолкли.
Миллион мыслей проносилось в голове, сбиваясь в клубок из страха, непонимания и боли. Ещё вчера... ещё вчера всё было хорошо. Нет, больше чем хорошо. Я вспомнил нашу ночь. Тихую, тёплую, принадлежавшую только нам. Её смех, смешивающийся с шепотом. Её взгляд в полумраке — тёмный, глубокий. Её тело, откликавшееся на каждое моё прикосновение с такой страстной, доверчивой отдачей, что перехватывало дыхание.
А сегодня... сегодня жизнь почти утекла из неё. Она лежала здесь, холодная и безответная, как разбитый сосуд. Она спасла Тимура. Вытащила его с самого края, забрав его боль, его яд, его смерть себе. Но какой ценой?
Откуда в ней это? Я напрягал память, перебирая каждую секунду, проведённую рядом. От неё не веяло ни каплей магии, ни намёком на что-то сверхъестественное. Только тепло, только странная, притягательная хрупкость и эта оглушительная, безумная готовность к риску. Я думал, это черта характера. Оказалось — приговор.
Или... я что-то упустил? Какой-то знак, деталь, которую счёл неважной? Может, её сила была не в излучении, а в поглощении? Не в ярком свечении, а в бездонной, тихой глубине, способной вобрать в себя всё — и свет, и тьму, и жизнь, и смерть?
Я сжал её ладонь в своей, пытаясь согреть своим теплом, передать хоть крупицу силы. Моё сердце бешено колотилось в унисон с её слабым, едва ощутимым пульсом — отчаянный, ни на что не надеющийся барабанный бой по уходящему поезду.
— Возвращайся, — прошептал я, прижимаясь лбом к её ледяным пальцам. — Просто вернись. Всё остальное... мы как-нибудь переживём. Усталость последних суток взяла верх, и я уснул, не выпуская её руки из своей. Сон был тяжёлым и беспокойным, полным обрывков кошмаров, в которых я вновь и вновь терял её в темноте.
Я проснулся от того, что комнату заливал яркий, тёплый свет утреннего солнца. Пылинки танцевали в его лучах, и на мгновение мир показался мирным и безмятежным. Моё сердце ёкнуло, когда я посмотрел на Аврору. Она лежала так же неподвижно, как и до моего сна, её лицо было бледным, а дыхание — едва заметным. Но потом я ощутил это.
Кожа её руки, которую я всё это время не отпускал, уже не была ледяной. В ней чувствовалось слабое, но тепло. Оно исходило от её ладони и медленно, лениво растекалось по её пальцам, согревая и мою кожу. Это был крошечный, почти незаметный признак. Но в нём была целая вселенная надежды. Она не угасла. Она держалась. И, возможно, понемногу возвращалась. И тогда с её бледных, потрескавшихся губ сорвался шёпот. Такой тихий, едва слышный.
— Лия...
Я замер. Я не знал, кто это. Не знал ровным счётом ничего о ней. Кто её родители? Откуда она родом? Почему приехала именно сюда? Есть ли у неё братья или сёстры? Друзья, которые сейчас волнуются? Вся её жизнь до меня была чистым листом, тёмным пятном. А я... я знал только её боль. Её страх. Её дар, который чуть не убил её. И её шёпот во сне, обращённый к кому-то другому. Я чувствовал, как между нами вырастает новая, невидимая стена — стена из всего того, чего я о ней не знал.