Дрожащая рука, тяжёлая и чужая, медленно поднялась. Я дотянулась до его щеки, едва касаясь кожи кончиками пальцев. Она была шершавой от щетины и тёплой.
Он вздрогнул всем телом, как от удара током, и его глаза тут же распахнулись. В них не было и намёка на сон — только мгновенная, животная собранность, будто он и вовсе не спал, а лишь закрыл глаза на секунду, оставаясь настороже. Его взгляд сразу же сфокусировался на мне. В глубине темных зрачков промелькнула буря — шок, облегчение, бешеная радость и тут же — новая тревога.
— Аврора — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он приподнялся на локоть, его свободная рука накрыла мою, прижимая её к своей щеке сильнее, будто боялся, что это мираж. — Ты... вернулась.
— Вернулась, — повторила я за ним, и мой собственный голос прозвучало тихо, хрипло и неузнаваемо.
Но в этом одном слове был целый мир. Подтверждение. Обещание. Признание того, что я боролась. Что я выбрала вернуться. Сюда. К нему.
Его пальцы сжали мою руку крепче, почти до боли, но это была самая прекрасная боль на свете. В его глазах, пристально всматривающихся в моё лицо, читалось столько — бездонное облегчение, немой вопрос и та самая неотёсанная нежность, которую он никогда не показывал при других.
Он не спрашивал, как я. Он видел. Видел, что я здесь, что я с ним. И пока этого было достаточно. Он медленно, будто боясь спугнуть, притянул мою руку к своим губам и коснулся её горячим, сбивчивым дыханием. Это было не поцелуй. Это было нечто большее — клятва, благодарность, причастие.
— Больше не уходи, — прошептал он в мои пальцы, и в его голосе впервые зазвучала не железная уверенность, а просьба. Почти мольба.
Но я должна была узнать прямо сейчас. То, что давило на грудь изнутри, не давало дышать.
— Тимур? — выдохнула я, вложив в одно имя, в один короткий вдох, весь свой страх, всю надежду и этот мучительный вопрос.
— Здоров как бык, — ответил Ярослав, и в его голосе прорвалось что-то похожее на хриплый смех, смешанный с облегчением. — Кир прокормить его не может — всю еду в доме проглотил уже.
Его слова ударили в самое сердце, но не болью, а щемящим, ослепительным облегчением. Я смогла. Я справилась. Он жив. Он здоров.
Слезы выступили на глазах. Ярослав смахнул их тут же. Его большой, шершавый палец провёл по моей щеке быстрым, почти небрежным движением, сметая всё на своём пути.
— Сколько я... — начала я, но голос снова подвёл.
Ярослав напрягся, его пальцы непроизвольно сжали мои чуть сильнее. — Двое суток, — прозвучало тихо, почти срываясь. — Я думал... я уже не верил, что ты вернёшься.
В его глазах, прежде чем он опустил ресницы, мелькнула та самая, неприкрытая боль. Голая, беззащитная рана, которую он тщательно скрывал. Я запустила пальцы в его густые волосы. Он замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло удивление, но сопротивление было нулевым. Я мягко потянула его на себя. Он послушно приблизился, его дыхание смешалось с моим. Я приподнялась на локте, преодолевая слабость, и осторожно, почти с благоговением, прикоснулась своими губами к его.
Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — тихое, дрожащее причастие. Подтверждение. Я здесь. Ты здесь.
Его губы были тёплыми и чуть потрескавшимися. Он ответил мне с той же осторожностью, будто боялся, что я рассыплюсь в его руках. Его ладонь легла на мою щёку, большой палец провёл по линии скулы, и в этом движении была вся вселенная — облегчение, боль, благодарность и та самая, немыслимая ранее, нежность. Мы разомкнулись, и он прижал свой лоб к моему.
— Ты, наверное, голодная? — его вопрос прозвучал хрипло, и в его глазах читалась самая обычная, бытовая забота.
Я слабо кивнула.
Он наклонился, быстрым движением чмокнул меня в губы — твёрдо, почти дерзко — и тут же, не дав опомниться, легко встал с кровати.
— Бульон, — бросил он через плечо уже у двери, и в его голосе снова звенела знакомая ухмылка. — Самый обычный. Обещаю.
— Подожди, — остановила я его, и голос прозвучал слабее, чем я хотела.
Он замер у двери, обернувшись.
— Не оставляй меня. Я хочу с тобой, — для убедительности я собрала все силы и смогла приподняться на кровати, а затем даже сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало, но я не подала виду, уперев ладони в матрас.
Он нахмурился, его брови сдвинулись в строгую складку, но в глазах читалось скорее беспокойство, чем злость.
—Ты невыносимо непослушный пациент, — проворчал он, но уже возвращался ко мне. — И очень, очень упрямый.
Без лишних слов он наклонился, и его сильные руки осторожно обхватили меня. Я обвила его шею, чувствуя твёрдые мышцы под пальцами. Мы спустились вниз, и я прижалась лицом к его шее, вдыхая знакомый запах.