Ярослав оторвался от моих губ, медленно выпрямился во весь свой внушительный рост. На его лице не было ни тени смущения.
Тимур медленно сглотнул, не отрывая глаз от меня. На его лице проигрался целый калейдоскоп эмоций: шок, облегчение, радость и неподдельное изумление.
— Аврора... — выдохнул он, наконец, и его голос дрогнул, срываясь на хрипоту. — Ты очнулась.
Он сделал шаг вперёд, словно не веря своим глазам, и вдруг его ноги подкосились. Он рухнул прямо передо мной на колени, опуская голову мне на колени.
Ярослав рядом напрягся, его пальцы непроизвольно сжались, но он сделал шаг назад, давая нам место. Его взгляд стал тяжёлым, но понимающим.
— Успокойся, Тимур, всё хорошо, — тихо сказала я, опуская руку и гладя его взъерошенные волосы в успокаивающем жесте. Его дрожь отдавалась в моих пальцах.
Он затряс головой, не поднимая её. — Если бы не ты... я бы сдох, — Ты вытащила меня с того света. Я всё помню... как темнело, а ты... ты просто не отпускала.
Мне стало неловко. Я никогда не видела его таким — сломленным, без намёка на его наглую браваду. Это был голый, незащищённый Тимур, и его благодарность весила больше, чем я была готова принять.
—Перестань, — прошептала я, продолжая гладить его волосы. — Все закончилось, все живы.
Наконец он поднял лицо. В его глазах, плескалась такая искренняя, безудержная благодарность, что у меня сжалось сердце. Он приподнялся, и его лицо потянулось к моей щеке, вероятно, для дружеского, поцелуя.
Ярослав навис над нами тенью не издав ни звука.
— Не переступай границы, — его голос прозвучал низко, без повышения тона, но жестко.
Тимур вздрогнул и тут же отстранился. Он быстро поднялся на ноги, отходя на шаг назад.
— Я... я просто... — он запнулся, сглотнув, и провёл рукой по лицу, смывая следы эмоций. — Ладно. Понял.
— Рад, что ты пришла в себя, — Арсений сделал шаг вперёд, его быстрый, пронзительный взгляд скользнул по мне, будто сканируя на предмет повреждений. Он молча удовлетворился тем, что увидел, и отошёл, снова став безмолвным наблюдателем.
Я лишь кивнула, чувствуя, как напряжение понемногу спадает.
— Так я не понял, — вдруг взревел Кирилл, уже успевший переместиться в кухонную зону. Он стоял у плиты, уставившись на пустую кастрюлю с таким видом, будто она лично его оскорбила. — Почему на плите стоит кастрюля, но воды в ней нет? Что она, воздух греет, что ли?
Я не сдержалась и прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью. Всё это было так нелепо и так по-домашнему.
Ярослав закатил глаза с обречением, что мне стало его одновременно и жалко, и смешно. Он понимал, что его попытка скрыть свою кулинарную несостоятельность провалилась с треском.
— Забыл, — буркнул он, отводя взгляд и делая вид, что изучает узор на стенах. — Отвлекли.
Но Кирилл не понимал нашего веселья. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас со всей строгостью разочарованного шеф-повара, которого оскорбили до глубины души.
— «Забыл», — передразнил он, фыркнув.
Я не могла перестать смеяться, слезы выступили на глазах. Даже Арсений, обычно невозмутимый, отвернулся к окну, но я видела, как дрожит его плечо. Ярослав смерил Кирилла убийственным взглядом, но тот лишь поднял бровь, указывая на почерневшее дно кастрюли.
— Ладно, — Ярослав сдался, разводя руками. — Признаю. Готовка — не моя стихия.
— Вот уж действительно, — проворчал Кирилл, снимая испорченную кастрюлю с плиты. — Лучше держись подальше от кухни.
В этот момент Тимур, наконец, оправившись от своей вспышки эмоций, подошёл к холодильнику и распахнул дверцу.
— Эй, а где всё? — удивился он, оглядывая почти пустые полки. — Я же точно оставлял тут пиццу!
Кирилл вздохнул с преувеличенным страданием.
—Ты её съел. Вчера. В четыре утра. Я слышал, как ты рыскаешь тут, как голодный призрак.
Тимур задумался на секунду, затем щёлкнул пальцами.
— Точно! Было чертовски вкусно. Стоило того, чтобы встать среди ночи.
И тогда уже все вместе мы рассмеялись в голос. Даже Кирилл, хмурясь на почерневшую кастрюлю, не смог сдержать улыбки. Ярослав, отбросив напускную суровость, громко хохотал, запрокинув голову.
Но Арсений... Арсений держал лицо. Он лишь слегка, почти незаметно улыбнулся, поворачиваясь к нам. Уголки его губ дрогнули, а в обычно ледяных глазах вспыхнул тёплый огонёк — редкий и потому бесценный. Он не издал ни звука, но его молчаливое участие в этом моменте было красноречивее любого смеха.