Я допил остатки из горлышка и швырнул пустую бутылку в угол. Стекло разбилось о стену, но облегчение не принесло. Лишь пустота. Гулкая, оглушительная пустота. Я рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла ею. Смесь виски и её запаха вызвала тошноту, но я не шевелился. И тогда, наконец, прорвалось то, что я пытался задавить. Не рык. Не рёв. Тихий, сдавленный стон, больше похожий на вой раненого зверя.
А за дверью царила тишина. Они дали мне упасть и разбиться. Потому что иногда нужно собрать осколки в одиночку.
Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и слушал, как в доме за стеной тихо двигаются другие. Слышал приглушённый голос Кирилла, ровный бас Арсения. Сознание возвращалось обрывками, как будто сквозь густой туман. Каждый воспоминание о её глазах, о её дрожащем голосе, отзывалось острой болью, которую не мог заглушить даже алкоголь. Стук в дверь был тихим, но твёрдым. Не Тимур. Не Кир.
—Войди, — выдавил я, голос севший и хриплый.
Дверь открылась. На пороге стоял Арсений. В руках он держал огромную кружку с чёрным кофе, от которого тянулся едкий, густой пар. Он вошёл, поставил кружку на тумбочку и окинул меня бесстрастным взглядом.
—На, выпей.
Он не упомянул разбитую бутылку. Он просто констатировал факт: я был на дне, и теперь мне нужно выбираться.
Я с трудом приподнялся, взял кружку. Кофе был обжигающе горьким, без сахара и молока. Именно то, что нужно было сейчас.
—Она... — начал я и тут же замолчал, не зная, что сказать.
— Она приняла решение, — Арсений закончил за меня. Он стоял, засунув руки в карманы, глядя куда-то мимо меня, в стену. — И оно было правильным. Для неё. Сейчас.
— Я должен...
—Ты должен дать ей время, — он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Ты должен привести в порядок себя. Это, — он сделал жест, охватывающий меня и всю комнату, — не поможет. Ни ей, ни тебе, ни стае.
Он был прав. Моя жалость к себе ничего не исправляла. Только усугубляла. Я сделал ещё один глоток кофе, чувствуя, как ясность по капле возвращается в сознание, смывая алкогольный туман и оставляя на виду лишь голые, неприкрытые факты.
— Что делать? — спросил я, и в моём голосе уже не было прежней растерянности. Была усталость. И решимость.
Арсений, наконец, посмотрел на меня.
—Во-первых, убрать этот бардак, — он кивнул в сторону осколков. — Во-вторых, выйти и показать им, что ты ещё жив. А потом... потом мы будем работать.
— Над чем?
—Над тем, чтобы в следующий раз, когда она появится на пороге, ты был готов. Чтобы твоё прошлое не представляло для неё угрозы. Чтобы ты мог её защитить. По-настоящему. А не вот этим, — он снова показал на разбитую бутылку.
Его слова были как удар хлыста. Болезненный, но отрезвляющий. Он не предлагал мне бежать за ней. Он предлагал мне стать лучше. Для неё. Для себя.
— Хорошо, — сказал я, встречая его взгляд.
Арсений молча кивнул, развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Из-за неё доносились привычные звуки дома: скрип ступеней, голос Тимура, запах еды. Жизнь, которая продолжалась.
Я вышел из комнаты. Навстречу новой боли. Но на этот раз — чтобы её преодолеть, а не утонуть в ней. Я не мог потерять ее, едва найдя.
Спускаясь вниз, я знал, что будет трудно. Парни, как по команде, затихли, смотря на меня, а я просто упал на диван, смотря в пустоту. Но теперь в этой пустоте была не безысходность, а тихая, холодная решимость. Решимость собрать себя по кусочкам. Для неё. Для нас.
Тимур первым нарушил молчание, его голос прозвучал непривычно тихо и осторожно, без намёка на привычную дурашливость.
— Яр, кто такая Лия?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неминуемый. Я медленно обернулся в его сторону. Следовало ожидать, что парни захотят знать. Кир, крутившийся на кухне, тоже замер, застыв с полотенцем в руках. Арсений, сидевший в кресле, не шелохнулся, лишь его внимательный взгляд стал ещё сосредоточеннее. Они все ждали ответа. А я не знал, вправе ли я делиться тем, что мне доверила Аврора. Это была её боль, её шрам. Я провёл рукой по лицу, чувствуя грубую щетину и усталость, въевшуюся в кости.
— Это... не моя история, чтобы рассказывать, — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло. — Это её боль. Её потеря.
Тимур нахмурился, но не настаивал. Он видел, что это не отговорка, а граница, которую я не имел права переступать. Кир молча кивнул, возвращаясь к мытью кружки, но его плечи были напряжены. Он понял. Только Арсений не отвёл взгляда. Его пронзительные глаза, казалось, видели сквозь меня.