— Она доверила тебе это, — произнёс Арсений негромко, но чётко. — Значит, была причина. Мы не спрашиваем подробностей. Но нам нужно понимать, связано ли это как-то с её обретенными способностями.
Его слова, как всегда, били в самую точку. Логично, холодно, безжалостно. И то, что я знал, действительно могло дать им куда больше ответов, чем было на поверхности.
Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как тяжело даётся каждое слово. Это было предательством её доверия, но молчание сейчас было бы большим предательством — по отношению к ним, к стае, которая имела право знать, с чем может столкнуться.
— Лия была её сестрой. Близнецом, — тихо выдохнул я, заставляя себя говорить. Слова выходили с трудом, будто рвали что-то внутри. — Погибла.
В комнате воцарилась гнетущая, абсолютная тишина. Даже Тимур, всегда готовый на глупую шутку, не нашёлся что сказать. Его лицо стало серьёзным, почти суровым. Кирилл перестал греметь посудой, замерши у раковины. Даже Арсений, обычно абсолютно непроницаемый, слегка наклонил голову, его внимательный взгляд стал ещё острее.
Они все поняли. Сразу. Близнецы. Смерть. В нашем мире такая связь... такая потеря никогда не проходит бесследно. Это оставляет рану, которая может стать порталом, мостом, слабостью ... или силой.
— Близнец, — наконец проговорил Арсений, и в его голосе прозвучала твёрдая, без эмоциональная констатация факта. — Это... многое объясняет. Глубину связи. Глубину потери. И, возможно, природу её... восприимчивости.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Самое страшное было ещё впереди.
—Это ещё не всё, — мои слова прозвучали глухо, будто сквозь вату. Я заставил себя продолжать, глядя в пол. — Она погибла при загадочных обстоятельствах. Её будто разорвало изнутри. Будто все сосуды лопнули разом.
В воздухе повисло тяжёлое, шокированное молчание. Тимур резко выдохнул, а Кирилл отставил кружку, которая с глухим стуком ударилась о столешницу. Я медленно поднял взгляд на Арсения, уже зная, что он скажет. Зная, какие выводы он сделает мгновенно, собрав факты в единую, ужасающую картину.
Арсений замер. Его обычно непроницаемое лицо стало каменным, но в глазах вспыхнула та самая, страшная догадка.
— Значит, она была тоже Поглотителем, — констатировал он факт, и слова повисли в воздухе, тяжелые и безжизненные, как приговор. — Перекачала. — Тихо добавил он, и в этом слове был весь ужас, вся окончательность случившегося.— Теперь стало всё яснее, — продолжил Арсений, его голос был низким и натянутым, как струна.— Когда она спрашивала меня, кто она... Я сказал, что если она перекачает силы, то лопнет как сосуд.
Он произнёс это с ледяной, безжалостной чёткостью. Каждое слово — словно гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. В комнате повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Тимура.
— Я думал, она просто испугалась, — продолжил Арс. — А я... я описал смерть её сестры. Не зная об этом.
Арсений сомкнул глаза, резко, будто от физической боли. Он провёл рукой по лицу, и этот жест выглядел непривычно усталым.
— Она теперь не просто боится себя, — прошептал он, открывая глаза. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то вглубь себя. — Она видит, к чему это может привести. В деталях. И эти детали... Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Эти детали я предоставил ей сам. Не подозревая, что бью в самое больное место. Я не предупредил её — я напугал её, её же собственным прошлым. Её самым страшным кошмаром.
Арсений посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за всё время я увидел не холодную ясность, а что-то похожее на растерянность.
— Как ей теперь это объяснить? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала беспомощность, несвойственная ему. — Как сказать, что это было... совпадение? Нелепая, ужасающая случайность?
Он отвернулся, снова сжав пальцы у висков. Великий и ужасный Арсений, всегда знающий всё и ко всему готовый, впервые столкнулся с ситуацией, где логика и расчёт были бессильны. Где оставались только боль и несправедливость случившегося.
Арсений медленно опустил руку. Его лицо вновь стало маской, но теперь в его глазах читалась не ледяная ясность, а мрачная, сосредоточенная решимость. Беспомощность была для него непозволительной роскошью.
— Объяснения сейчас ничего не дадут, — произнёс он, и его голос вновь приобрёл привычную твёрдость, лишённую теперь и намёка на сомнение. — Слова будут звучать как оправдания. Как ложь.
Он повернулся ко мне, и его взгляд стал острым, как клинок.
— Ей нужно показать. Не рассказать. Показать, что её сила — не проклятие и не приговор. Что ею можно управлять. Что её сестра... — он сделал едва заметную паузу, — что смерть её сестры была трагической ошибкой, а не неизбежностью.