Ярослав подошёл ко мне, его шаги были бесшумными на мягкой траве. Он не сказал ни слова — просто притянул меня к себе, обняв так крепко, что кости затрещали, но это было именно то, что нужно. Его запах — кожи, дождя и чего-то неуловимо своего, ударил в ноздри, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как остатки дрожи, наконец, покидают тело.
— Ты справилась, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и сдержанный, но в нём читалась та самая, редкая для него, скупающая гордость. — Но Арсений перегибал.
Я лишь мычала что-то невнятное в грубую ткань его куртки, не в силах пошевелить даже языком. Сил не осталось совсем — ни на слова, ни на движения, только на то, чтобы стоять.
Он, кажется, понял это без слов. Его объятия ослабли, а потом он просто наклонился, подхватил меня на руки — и понёс к дому. Я не сопротивлялась, позволив голове упасть ему на грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки я слышала ровный, мощный, неспешный стук его сердца. Это был самый успокаивающий звук на свете.
Он пронёс меня через кухню, где Кирилл, не поднимая глаз, с невозмутимым видом мыл посуду, и вверх по лестнице, ступени под его ногами не скрипнули ни разу. Тим уже где-то испарился, вероятно, пав жертвой собственной «тренировки», и теперь отлёживался.
В комнате Ярослав аккуратно, с почти невероятной для его комплекции нежностью, уложил меня на кровать. Я не отпускала его, пальцы вцепились в ткань его рубашки с силой, которой, казалось, у меня уже не должно было остаться.
— Побудь со мной, — прошептала я, и голос мой звучал сипло и чуть ли не плача — не от боли, а от этой оглушительной, всепоглощающей усталости, смешанной с остатками адреналина.
Он не спросил, не усомнился. Просто лег рядом, притянул меня к себе, прижав так, что я почувствовала каждый мускул его тела, каждую биение его сердца, ровное и неспешное, сквозь мою собственную дрожь. Его рука легла мне на спину, большая, тёплая, тяжёлая, прижимая меня к реальности, к нему, к этому моменту.
Он не говорил ничего. Не нужно было. Его молчаливое присутствие, его готовность просто быть здесь, в этот момент, говорило громче любых слов. Говорило о том, что я не одна. Что он видит мою борьбу, мои падения и мои крошечные победы. И что он здесь. Несмотря ни на что.
Дрожь понемногу стала утихать, сменяясь тяжёлой, свинцовой расслабленностью. Веки налились свинцом, сознание уплывало куда-то тёплое и тёмное, унося с собой остатки напряжения.
Прямо перед тем, как провалиться в сон, я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. Нежно, почти неслышно. И это было последнее, что я ощутила, прежде чем тёмные, тёплые волны накрыли меня с головой, унося прочь от мыслей, от страхов, от всего, кроме чувства полной, безоговорочной безопасности в его объятиях.
Глава 23
Поцеловав Аврору в макушку, я понял по её ровному, глубокому дыханию, что она уснула. Её тело полностью обмякло, тяжёлое и безвольное в моих руках. Я наблюдал за их тренировкой с Арсом весь день, не вмешиваясь, но каждым нервом чувствуя её борьбу. Гордился её волей. Её упрямством. Тем, как она, стиснув зубы, снова и снова поднималась после каждого поражения.
Арс тоже был доволен её работой. Он не показывал этого — никогда не покажет, — но я знал его слишком хорошо, так же, как и он меня. Я видел едва заметное одобрение в его взгляде, когда тот листок, наконец, замер в воздухе. Видел, как уголок его рта дрогнул на миллиметр, прежде чем он снова нахмурился и сказал: «Завтра будет сложнее». Для него это было высшей похвалой.
Я осторожно, чтобы не разбудить её, приподнялся на локте, глядя на её спящее лицо. Она менялась. Росла. И это было одновременно прекрасно и больно. Потому что её рост требовал боли. И я ничего не мог с этим поделать, кроме как быть рядом. Быть её якорем.
Тихо спустившись с кровати, я накрыл её одеялом и вышел из комнаты. Мне нужно было найти Арсения. Поблагодарить его. Не словами — он этого не выносит, — а бутылкой того выдержанного виски, что мы припасли для особых случаев.
Спустившись вниз, я держал в руках ту самую бутылку — тяжёлую, с тёмным стеклом и пыльной этикеткой. Я нарочно громко поставил её на середину стола. Звонкий стук стекла о дерево прокатился по тихой гостиной.
Кир и Тим опять куда-то подевались, почуяв, что сейчас происходит что-то, требующее их отсутствия.
Арс взглянул на бутылку, потом на меня. В его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло то самое редкое, почти невидимое одобрение. Он молча поднялся с кресла, без лишних движений прошёл к буфету и захватил два толстостенных стакана. Он поставил их на стол с тихим, чётким стуком. Ни слова. Он просто ждал.