А теперь еще эта история с Фридой Венскат. Фердинанд до отказа начиняет ее своими самоописаниями. Дело, конечно, не останавливается на разговорах у окна. Ибо у окна им то и дело мешают грубые, непонятливые люди. Как-то само собой получается, что Фрида, волоча свои култышки и опираясь на два подбитых резиной костыля, сама приходит к нему. Он читает ей вслух. Он зачитывает ей отрывки из своих дневников, из сочинений великих людей, которые, по его мнению, выдержали в жизни такую же борьбу, как и он. И она не засыпает во время чтения, как засыпала жена управляющего, она присасывается взглядом к его губам, словно круглый, как шарик, шмель к цветку клевера. Но ей не удается высосать мед его духовных излияний. Она мнит себя одной из фигур, одной из возлюбленных в серии «ласточкиных романов». Впрочем, Фердинанд ничего не замечает, он слишком погружен в себя.
— У вас, наверно, пальцы разболелись, пока вы все это записали, — замечает Фрида.
— Да, я не раз сиживал ночью, когда в вашем окошке уже давно погас свет, и блуждал с пером в руках по лабиринтам своего сердца.
— Я тоже порой долго засиживаюсь над книгой, но потом, когда отцу надо выйти по нужде, он проходит мимо и задувает мою свечку.
— А дальше что? — любопытствует Фердинанд.
— А дальше становится еще прекраснее. Я думаю обо всем, что только что прочла, но с тех пор как мы поближе познакомились с вами, эти истории разыгрываются не в дальних странах. Теперь графы во всех этих историях по большей части похожи… похожи на вас. А несчастная Рамона из простонародья — она такая же хромуша, как я.
— О-о! — только и может произнести потрясенный Фердинанд.
— И я могу делать, что захочу… оно получается почти само собой.
— А вы дочитали до конца ту книгу, которую я давал вам?
— Нет еще, мне так трудно понять, что Эсмеральда полюбила Квазимодо, хотя он такой безобразный, ах, такой ужасно безобразный! Прочитав несколько страниц, я всякий раз должна искать отдохновения в своих «ласточкиных» выпусках. Это очень скверно?
— Ну, почему же скверно? — Думы Фердинанда блуждают где-то в других краях. — Но вам надо постепенно привыкать к мысли, что жизнь не протекает так логически и разумно, как в ваших брошюрках. Она и подпрыгивает, можно сказать, и ковыляет на костылях, и падает, и встает, поднятая какой-то невидимой силой, и прыгает через крышу, и на какое-то время зависает в воздухе… да, жизнь пестра.
Фрида начинает рыдать. Рукавом она утирает глаза.
— Да-да-да, ковыляет на костылях, как я-а-а…
— О-о, — еще раз произносит Фердинанд, осознавая допущенный промах.
— Уж пусть бы остальные… а теперь и вы туда же, — еще горше рыдает Фрида.
Растроганный Фердинанд поднимается со своего стула и подсаживается к ней на кушетку. Он бережно проводит рукой по подвитым волосам, которые выложены на лбу неровной челкой. Рыдания Фриды становятся глуше, словно поглаживание Фердинанда закрыло поры, из которых струятся слезы. Фрида начинает трепетать всем телом. Она смотрит на Фердинанда страстным, зовущим взглядом и, наконец, позволяет себе прильнуть к его груди.
— Ах, как это дивно!.. — лепечет она.
Фердинанд вынужден платить за слушание своих самоописаний. Такова жизнь. А жизнь Фердинанда, судя по всему, снова упала и растянулась на бегу.
Между прочим, время тоже может либо ползти, либо ковылять, либо мчаться во весь опор. Это целиком и полностью зависит от человека. Вот Липе, к примеру, считает время от одного визита к парикмахеру до другого, от одной выпивки до другой. Матильда отсчитывает время по месяцам, когда выдают жалованье натурой.
Для Фриды Венскат часы, проведенные с Фердинандом, суть водяные лилии в потоке времени. Фердинанд измеряет время объемом жизненных впечатлений. Но выдаются такие часы, когда чувства затуманивают перед ним чистоту впечатлений. Тогда в нем что-то со свистом низвергается в бездну, как шахтная бадья, когда оборвется трос, на котором она подвешена. Время обманывает его. Но Фердинанд этого не замечает.
Господин фон Рендсбург использует печальное время отечественного упадка, чтобы поближе подойти к утраченным колониальным владениям. Господин управляющий мерит время каждой очередной тысячей, которую ему удалось отложить для покупки собственного имения. И лишь его жена ощущает время каждодневно. Ибо она с головой ушла в воспитание поздно явившейся на свет дочурки.
Ну, а Лопе просто ждет, когда начнется жизнь, наступление которой ему предсказали в день конфирмации.