Вот Орге Пинк — он совсем другой. Может, он уже ее ощущает, эту самую жизнь? Может, эта жизнь уже сопровождает его с одной танцульки на другую?
— Вчера я был в Кляйн-Дамдорфе. Вот было весело! Шрайберова Элли пригласила меня на белый танец. А я ведь до того с ней вовсе и не танцевал. Вот как нынче бабы сходят с ума по мужикам.
— Ты и впрямь словно с цепи сорвался, — отвечает Лопе. — Я, грешным делом, думал, ты совсем спятил из-за этой балаболки.
Орге гордо выпячивает грудь. Ни дать ни взять карликовый петушок.
— Ну и выпили мы в тот раз. Сил нету. У меня и сегодня все косточки ноют. Одно слово, — понедельник. У нас многие прогуливают по понедельникам.
Но эта сторона жизни Лопе не интересует. Вот танцы — другое дело. Он и сам танцевал на детском празднике. Там девочки так и рвут мальчиков на части. Они все помешаны на танцах. А остальное он знает по рассказам. Он умеет слушать, когда другие рассказывают. Так, например, он слышал, что пиво попервоначалу кажется горьким. Порой он даже не может вспомнить, сам он это пережил или узнал из чужих рассказов.
Вот и теперь он хочет услышать от Орге нечто вполне конкретное.
Орге сидит на краю газона у парковой изгороди и тупо смотрит перед собой неподвижным взглядом. Время от времени он смачно сплевывает и больше жует свою сигарету, чем курит по-настоящему.
— А когда из шахты поднялось столько вагонеток, сколько нужно, что ты тогда делаешь? — спрашивает Лопе.
— Каких еще вагонеток?
— Ну, ты ведь их толкаешь и ставишь на рельсы.
— Ах, это ты про работу, да?
— Вот и видно, что ты больше про юбки и думаешь.
— Чихал я на юбки! Я сейчас думал о том, как мастер все время смахивал на землю пустые рюмки.
— А когда машина должна прийти за вагонетками, ты кричишь или как-нибудь по-другому ее вызываешь?
— Господи, вот привязался со своей машиной. Свищу я тогда, понял?
Орге достает из кармана свисток и дважды свистит в него. Индюк на птичьем дворе начинает болботать в ответ.
— Это значит: «Трогай!» Когда я свистну один раз, это значит: «Осади назад». А когда я свистну три раза, можешь спокойно ложиться на рельсы, потому что тогда он обязан затормозить, хочет или нет.
— А если он не затормозит?
— Тогда штейгер покажет ему, где раки зимуют.
— Но ведь штейгер не всегда на месте?
— А глотка на что?
— А если машинист съездит тебе по уху?
— Не съездит. Штейгера-то они все боятся. А кроме того, он обязан тормозить, когда я три раза свистну.
— И за эти свистки тебе платят двадцать марок в неделю? — Лопе недоверчиво покачивает головой.
— Могу тебе показать свой конверт с жалованьем. — И Орге начинает рыться в карманах. — Нету, наверное, выбросил.
— Ты ж его должен по пятницам отдавать дома.
— Вот и попал пальцем в небо. Старики вообще не знают, сколько я получаю. И в профсоюз они мне вступать не велели. А я на прошлой неделе взял да и вступил. Не люблю, когда мне указывают.
— А что это такое: профсоюз?
— Это такой ферейн, в котором состоят почти все шахтеры. Они еще называют его союз, а то и объединение.
— По-моему, ты уже состоишь в ферейне велосипедистов.
— Господи, вот младенец-то! Велосипедисты — это совсем другое дело. А профсоюз — это чтобы бастовать. Если ты хочешь участвовать в забастовке, ты должен состоять в профсоюзе.
— Но ведь, когда вы бастуете, вам ничего не платят.
— Больно ты понимаешь. Зато потом мы получаем больше. Для того люди и бастуют, чтобы больше получать.
— Если мы начнем бастовать, — вслух размышляет Лопе, — коровы будут реветь в хлеву так, что у ангелов на небе мурашки пойдут по коже. Сил нет слушать. Значит, мы не смогли бы бастовать?
— Да уж какой с вас спрос. Ваше дело — навоз ковырять. Еще никто не слышал, чтобы из вашего брата кто бастовал.
— А вы-то кто такие? Угольщики несчастные. Вам даже свет приходится таскать за собой на голове, не то вы и работать не сможете.
— Ладно, кончай, — говорит Орге. — Там стоит батрачка Шнайдеров, мы еще вчера собирались заняться с ней молотьбой.
— Старый бабник!
— А ты дурак!
В этот вечер Лопе задумчиво стругает насадку для метлы.
— Руки порежешь, — прикрикивает на него мать.
Крик матери застигает его врасплох. Ну и глаз у нее, как у ястреба, думает Лопе. Мать выносит готовые веники в сени. Перед лестницей на чердак устроен закут специально для этой «царапучей нечисти». К тому времени, когда мать ложится, кухня должна выглядеть, словно плац для парадов.
— Сегодня всего шесть?