Следующий день — воскресенье. Гудят церковные колокола. Работницы спешат на богослужение. Лопе идет по двору. Мухи нежатся на разогретых солнцем стенах коровника. Павлин кричит на птичьем дворе. Дребезжит велосипед. С него слезает жандарм Гумприх и размашисто ведет его по двору.
Лопе здоровается. Зеленый мундир мерит его испытующим взглядом. Жандарм Гумприх прямиком шагает к Гримке. Велосипед он прислоняет к стене. Широко расставляя ноги, он вступает в выложенный из валунов вход. Маленький, подвижный, как ртуть, Гримка выходит навстречу жандарму. На нем только штаны да рубашка. Черные волосы не расчесаны. Гримка сосет погасшую трубку.
— Чему я обязан столь высокой чести? Полиция — в моем скромном доме? Бог в помощь, господин жандарм. Чем могу служить?
Гумприх, словно волнолом, стоит в потоке Гримкиных речей. Затем он безмолвно отодвигает его в сторону, а Лопе возвращается к себе на кухню.
— Чего это жандарму понадобилось у Гримки? — спрашивает Лопе.
— Жандарму? — Мать вздрагивает.
— Угу.
— Говоришь, у Гримки?
Мать подходит к окну, но не выглядывает из него, а, прижавшись к стене, бросает косой взгляд в сторону Гримкиных дверей. Через некоторое время, отпрянув от стены, она шмыгает в спальню. И почти мгновенно возвращается и занимает прежнее место у окна.
— Это его велосипед? — осведомляется она у Лопе.
— Да, он приехал на велосипеде и сразу прошел к Гримке.
Девочки выскальзывают из кухни на улицу. Они ощупывают блестящий руль жандармова велосипеда. На раме висит толстый портфель. Лопе слышит шумное дыхание матери. У нее даже лицо налилось краской — так напряженно она вслушивается. Потом она бросает раздумчивый взгляд на плиту. Потом через некоторое время говорит вполголоса:
— Поди посмотри, что он там делает.
Лопе начинает возиться у замковой ограды неподалеку от Гримкиной квартиры. Он нарезает прутья в зарослях снежноягодника. Отсюда он может заглядывать через окно к Гримке. За темными окнами двигаются какие-то фигуры. Ему чудится, будто он слышит плач Гримкиной жены. Жандарм Гумприх подходит к окну. Сверкает на солнце пряжка его ремня. Лопе начинает с преувеличенным вниманием искать что-то в кустах. Потом Гримка и жандарм выходят в сени и поднимаются по лестнице, приставленной к чердачному люку. Лопе идет домой и выкладывает, что он видел. Мать молчит и думает о чем-то своем. Лопе достает из спальни книгу и садится читать. Взгляд матери ему сегодня ничем не угрожает.
И вдруг жандарм Гумприх возникает у них в кухне. Лопе даже вздрагивает, а мать спокойно стоит у плиты. Жандарм сдержанно здоровается. Мать коротко отвечает. Ни слова о делах. В конце концов жандарм тоже человек.
— Ну-с, как живем? — Жандарм без приглашения садится и обшаривает глазами кухню.
— А как нам жить?
— Мужа нет? — спрашивает жандарм.
— Он у парикмахера.
— И тугая же у вас мошна, коли он ходит бриться к парикмахеру.
— При чем тут мошна? Бритва у него и своя есть, но только руки дрожат. Вот он и ходит к парикмахеру.
— А скоро он вернется?
— Если он нужен, я могу за ним сбегать.
И мать начинает отыскивать фартук почище.
— Оставь. Мы и без него обойдемся.
— Он что, без фонаря выезжал в город на той неделе?
— Какой еще фонарь? Тогда было полнолуние.
На лицо матери садится замороженная, застывшая усмешка. Глаза на мгновение вспыхивают.
— Хм-хм, да у вас хорошо пахнет! — Жандарм шевелит усами и морщит нос. — Что это ты там стряпаешь такое лакомое?
— Уж не думаете ли вы, что мы браконьерствуем? — взвизгивает мать.
— Упаси бог, старая перечница! С едой у вас неплохо, но вот с деньжонками, видать, туговато? Да и как же быть иначе?
— Не сказать, чтобы туговато, — горячится мать, — нет, на это я не пожалуюсь. Я стиркой подрабатываю, парень после работы вяжет веники и щеплет лучину… Это тоже кой-чего дает. Нет и нет, деньжонки в доме всегда водятся, иногда даже набежит кругленькая сумма.
— Ну, тогда другое дело. Тогда, стало быть, ты только из жадности бегаешь в стоптанных туфлях? Ай-яй-яй!
— Да нет, и этого не скажу. С деньгами ведь как? Не успеешь оглянуться — их уже нет.
«Почему мать врет?» — думает про себя Лопе. Когда деньги от продажи натурального пайка подходят к концу, им едва хватает на хлеб. Они теперь опять покупают хлеб у Мюллера, потому, что булочник Бер не желает больше давать в долг. А порой, как добрый ангел, приходит Фердинанд и приносит половину зачерствевшей ковриги.