— Пять!
— Вот и славно, ты, значит, ничего не видишь. — И она несколько раз поворачивает девочку в разные стороны, чтобы совсем ее закружить. Незрячая идет робкими шажками, считает их, спотыкается, берет вправо, а глиняный горшок, по которому она должна ударить, стоит слева. Трижды ударяет девочка, цеп глухо бьет по земле. Надломленные травинки. Мимо.
Прибыла деревенская капелла. «Конькобежцы» Вальдтейфеля, воплощенные в музыке, носятся над летним верещатником. Окончившие школу девочки подпевают, обхватывают друг дружку, делают танцевальные па. Появляется учитель, зажав под мышкой жестяную коробку с конфетами. Словно сеятель, шагает он по вереску, а за ним с вороньим криком и гамом следуют дети. Размашистый высев синих, красных, зеленых карамелек, толчки, пинки, оплеухи, набитые рты, слипшиеся губы. Капелла с кваканьем исполняет туш.
— Ура! Ура-а!
Альберт Шнайдер использовал сахарный дождь, чтобы под шумок завоевать второй приз. Лопе опускает в карманы штанов две пригоршни добытых карамелек.
Очередная толчея — теперь у лотка с сосисками. В белом фартуке стоит перед деревянным чаном мясник Францке.
— Подходи — налетай! Кому колбаски?
Господин учитель изволит шутить. Одобрительный, прерываемый неразборчивым бормотаньем смех взрослых. Дети еще не управились со своими карамельками, а каждый уже держит в руке по сосиске. Одни несут свою добычу родителям, что стоят в толпе зрителей, другие все съедают сами, и только объедки достаются младшим братьям и сестрам. Затем дети собираются в хоровод.
«С юга птички прилетели» играет капелла и еще «Гансик вышел погулять». И труба отстает на полтакта, словно медведь-ворчун. Жена учителя хлопает в ладоши. Музыка обрывается. У бедного Гансика больше нет времени, чтобы сбегать к мамочке. Он по дороге падает в пруд.
«Бумс», — отзвенел голос трубы. И всё.
«Бодро-истово, спортсмен, выходи из мрачных стен», — поют дети. Пестрый узор из подвижных детских тел, разнообразные фигуры: мельница, звезда, змеи сплетенных рук, навес из круглых, как сосиски, дряблых, голодных ручонок с липкими пальцами, девочки и мальчики попарно, Лопе стоит в паре с Марией Шнайдер — сестрой Альберта Шнайдера. Сейчас их очередь пробежать под навесом из соединенных детских рук. Мария — маленькая и кругленькая. Ее прямые косички на конце загибаются кверху, ее голубые глаза светятся, как незабудки. Ее пухлая ручонка с ямочками в волнении стискивает длинные и худые, как спаржа, пальцы Лопе. Новое, незнакомое для Лопе ощущение. Его взгляд с благодарностью устремляется к голубым глазкам Марии.
поют дети и потом снова занимают место в конце. И снова сплетаются в арку поднятые кверху руки.
Для Марии Лопе не какой-то Фердик Огнетушитель, для Марии Лопе — партнер. Он сжимает ее пальцы, она отвечает тем же… После этого пожатия новые, непривычные мысли начинают кружиться в голове у Лопе, словно вспугнутые мухи.
Игра в ручеек закончилась. Снова заиграла капелла. На звезде осталось всего несколько лучей. Лопе простреливает своими стрелами воздух. Потрясающая мысль: попасть бы ему в третий луч и войти в деревню среди увенчанных королей праздника…
— Уж до того ты нескладно держишь лук… Как бы ты у нас в солнце не угодил, — говорит ему Венскат и поправляет его изготовку.
Но и третья стрела летит мимо цели, зато Клаус Тюдель добывает и третий приз, который в одиночестве висел на средней части звезды.
— В ряды стройсь! — командует учитель и после трудов праведных закуривает сигару.
Капелла исполняет марш. Учитель ходит вдоль ребячьей колонны взад-вперед и командует: «Ать-два-левой, ать-два-левой».
— Всякий раз, как ударит барабан, ты должен шагать левой ногой. — Так Орге Пинк наставляет Лопе.
В голове колонны маршируют победители. Альберт Шнайдер с перевязью из дубовых листьев вокруг плеч и на поясе. А Клаус Тюдель с двумя призами — тот вообще весь в листьях, будто в лесу. Даже у Труды есть венок — она победила в беге с яйцом.
— Велика хитрость, — ехидничает одна из девочек, — у нее была здоровенная ложка, яйцо лежало в ней все равно как в миске.
В трактире их ждут кофе и пирожные. Капелла расположилась на эстраде и наяривает «Были мы, были мы, были мы моложе». Дети болтают, причмокивают, а самые ретивые из девочек уже танцуют.
«Это было, это было много лет тому назад». Они беззаботно вальсируют под грустный напев.
Когда кофе допит, в зале образуется какая-то бурлящая каша. Мальчики похрабрей танцуют с девочками постарше. Остальные девочки, обхватив друг друга за шею, танцуют неуверенно, как для пробы. Мальчики обнялись и, пыхтя, топочут то назад, то вперед, словно двигают ящики, матери прижимают к груди младшенького либо младшенькую и, покачиваясь в такт и с улыбочкой грозя пальцем, пробираются через зал. Лопе танцует с Пауле Венскатом, а сам косится на Марию Шнайдер, которая нерешительно стоит позади двух девочек.
— Три белых танца! — возглашает учитель. — Приглашают дамы.
Одобрительный визг. Матери приглашают сыновей, дочери отцов. Лопе сидит и дожевывает последний кусок пирожного. Матери здесь нет, и почему только она вечно отсиживается дома? Не явилась на панихиду, не пришла на детский праздник…
Начинается второй «белый» танец. Лопе готов забиться под стол, выпрыгнуть в окно. Через весь зал к нему направляется Мария Шнайдер. Она учтиво делает книксен и спрашивает:
— Пойдешь со мной, Лопе?
— Ты обязан идти, — говорит Пауле Венскат и опрокидывает стул. Лопе на заплетающихся ногах подходит к Марии. Они топчутся на танцевальной площадке, не решаясь поднять глаза.
— По-моему, это вальс, — робко говорит Мария, и они начинают усердно кружиться. Лопе видит, как мимо пролетает Альберт Шнайдер с Тиной Фюрвелл. Только они почему-то висят на потолке, а бронзовая люстра, наоборот, растет из пола.
— У тебя тоже кружится голова? — спрашивает Мария.
— Да еще как! — отвечает Лопе.
Они останавливаются, они держатся друг за друга, их толкает пролетающая мимо пара, и они снова кружатся, кружатся, и весь зал с пестрыми платьями и раскрасневшимися лицами, с учителями и родителями вертится волчком…
Отцы, вооружившись спичками, колдуют над лампионами.
Малыши держат пестрые фонарики на вытянутых руках. Лунные блики, освещенные шары листьев, мерцающие звезды и пестро расцвеченные котелки раскачиваются и смешиваются перед трактиром. Наконец из хаоса возникает четырехрядная колонна. Учитель рассыпает приказания, девочки визжат, малыши плачут.
«Надо ль мне, надо ль мне ехать на чужбину» — наяривает капелла. Пестрая, светящаяся процессия катится по улицам деревни. Заключительная речь учителя перед зданием школы. Благодарственное слово попечительского совета. Зевота разевает усталые рты, пахнет стеарином от гаснущих свечей, детский праздник окончен.
— Дай нам бог всем здоровья, чтобы мы и через год могли справить такой же прекрасный праздник для детей, — возвышает голос для завершающей фразы член попечительского совета.
Теплый августовский ветер задувает над вересковой пустошью. Ночные мотыльки трепещут крылышками вокруг последних лампионов.
Откормленные и пушистые птенцы второго помета покидают ласточкины гнезда. Кругленькие комочки перьев улетают прочь. Коньки крыш и телеграфные провода унизаны птицами. Дым костров, на которых горит картофельная ботва, разъедает утренние туманы. Из телег картофелины перекатываются в погреба. Дети копают клубни на учительском огороде. В награду за усердие жена учителя печет пирожки из темной муки грубого помола и покупает для них дешевый кофе еще из запасов Крампихи.
На землю падает мороз. Трава седеет. Лопе зарабатывает кой-какие гроши на уборке брюквы. Сведенные от холода пальцы он либо сует в карманы, либо дует на них, чтобы хоть как-то согреть. Дыхание белыми облачками вырывается изо рта уборщиков.
И снова зима с нахохлившимися воронами в саду и заячьими следами вокруг домов. Лопе старается приносить посильную пользу, помогать, где только может: помогает вязать веники, притаскивает из лесу елку для торговца, носит навоз в садик Фердинанда, крошит на чай сушеные травы для овчара Мальтена. Но сколько он ни трудится, ему все равно не хватает сказок и разных историй.