Он привычно отыскивает глазами ведро с водой, но мать движется на него, занося над головой утюг:
— Ты, никак, совсем тронулся? Ведь нынче — день конфирмации.
— Л-лично у меня никто не конфирмо… не конфирмировался. Я только трясогузкин… трясогузкин муж, который вырастил у себя в гнезде кукушонка…
После этих слов отец, шатаясь, удаляется в спальню и поет на ходу: «Раз поспорила кукушка с ослом…»
— Мог бы безо всякого сказать, что часы у тебя от Фердинанда.
Но Лопе тревожится за свою книгу, а потому шмыгает в спальню.
Отец уже лежит поперек постели и с закрытыми глазами мычит: «Ах ты, кукушечка моя, ах ты, кукушечка…»
Лопе доволен. Он уберег от напасти и часы, и книгу. Он снова подносит к уху блестящую штучку. Прямо как живая! Чего только не придумают люди! А вот завтра… завтра он, Лопе, войдет в настоящую жизнь. Вступит в нее, как говорил господин конторщик.
Осенью, в темный ненастный час падает в землю семечко из материнского стручка. Плужный лемех покрывает его рассыпчатой землей, чтоб ему теплей было пережидать зиму. Твердая, словно камень, зима покрывает его вдобавок пуховым одеялом. И вся жизнь в семечке замирает, если не считать одной крохотной точки.
Вместе с солнечным теплом растекается по земле талая весенняя влага. Росток выглядывает из земли и начинает постигать законы жизни. Если возвращается мороз, у него краснеют листья и он тоскует по теплу. Если настает затяжная весенняя засуха, он никнет и делается вялым. Но потом приходит здоровая, благодатная пора поздней весны. Лезут на свет листья, подставляя себя грозам и теплому воздуху. Поднимается лестница из листьев, по ней стебель возносит бутоны поближе к небесам. Цветок раскрывается, как небосвод утром нового дня. Замирает тяга к росту, листья никнут, погружаясь в однообразное прозябание. Как праздные руки после совершенных трудов. Всю силу желания они передали распустившимся цветам. Теперь цветы выражают свои желания краской и ароматом. Так они пекутся о своем оплодотворении. Осуществление приходит в легком ветре, в жужжащем полете золотистых шмелей и пчел, в безмолвном порхании бабочек. Тысячи красок, тысячи ароматов на полях — это воплощенная в страсти мечта о плодоношении. Порхающие, гудящие, скачущие женихи оставляют за собой лишь истерзанные подвенечные уборы. Обнаженный стручок робко жмется к облетевшему стеблю. Целую жизнь прожило растение — канул в вечность год жизни человеческой.
Лопе уже четырнадцать лет. Порой он вслушивается в себя, но никаких перемен не ощущает. Как и раньше, он работает вместе с матерью в женской бригаде: рубит пырей, закладывает в землю картофель, сажает свеклу, окучивает, пропалывает. Год сельскохозяйственного рабочего состоит не из дней и месяцев, как у других людей, а из какой-нибудь очередной страды.
Порой одна из женщин скажет:
— Ну, теперь при нас есть мужчина, теперь попробуй сунься к нам!
Но уже минуту спустя другая может с таким же успехом сказать:
— Не поднимай эту корзину. Она слишком тяжела для ребенка.
Зима. И Лопе приставлен к молотилке. Перед тем как снопы с посвистом и стуком зерен исчезают между штифтами барабана, Лопе разрезает жгуты, которыми перевязаны снопы. Мать стоит по другую сторону у скатной доски и подбирает солому. Сейчас слово принадлежит машине, а разговоры между людьми превращаются в надрывный крик. Волей-неволей начинаешь больше размышлять.
Сразу после ужина Лопе принимается за вязку веников. Время от времени он украдкой сует готовый веник за печку. Прежде чем мать ложится, он выносит готовые веники в сени.
— Сколько нынче, семь?
— Да. — Лопе старательно обматывает веник бечевкой.
— Ну, кончай, хватит на сегодня.
— Я хочу сделать еще три, — говорит Лопе, избегая при этом глядеть на мать.
Собственно говоря, три готовых веника уже лежат у него за печкой. Это читальные веники: когда под матерью заскрипит кровать, Лопе достанет из тайника книгу. В кухне будет тихо-тихо, разве что заведет свою песню сверчок. Лопе поставит в угол маленькую керосиновую лампу и уйдет за тридевять земель — в чтение. До чертиков запутанную книгу подарил ему Фердинанд в день конфирмации. Попадаются такие страницы, на которых Лопе понимает от силы одно предложение. Но, несмотря на это, он продолжает читать дальше. Раньше Лопе складывал из букв отдельное слово и наконец постигал смысл букв, всякий раз предстающих в ином сочетании. Теперь же он пытается на основе единственной понятной фразы понять все предыдущие и последующие. Стоя целый день у молотилки, он может об этом думать. Вот, например, попалось ему такое: «Вся сила — у трудящихся. И если они терпят своих угнетателей, то потому лишь, что загипнотизированы, и, следовательно, первым делом необходимо разрушить этот гипноз».
Гипноз. Что такое «гипноз»?
— Господин конторщик! Что означает «гипноз»? И «гипнозировать»? Или что-то в таком духе?
— Где ты это вычитал? Ты ведь должен был откуда-то узнать это слово.
— Оно написано в книге, которую ты подарил мне на конфирмацию. Я думал, ты ее знаешь.
— Знать-то знаю, я просто спрашиваю, в какой связи оно там упомянуто?
— Ну, что рабочий народ сильный, а угнетателей терпит потому, что он загипнозирован или как-то похоже.
— Ах, вот оно что. Надо говорить: загипнотизирован. Это делают глазами. Или просто навязывают другому человеку свою волю.
— Как навязывают?
— Ну, когда ты хочешь куда-нибудь уйти, а мать не хочет, чтобы ты уходил, и смотрит на тебя сердито, и ты остаешься сидеть на кухне, это значит, что мать навязала тебе свою волю. То есть не обязательно мать, я просто привожу такой пример, чтобы тебе было понятней. Потому что ты и без того обязан слушаться. Но ведь есть и другие люди, которых ты слушаться не обязан… В общем, знаешь, для тебя это все еще слишком сложно. Я, собственно, думал, что ты прочтешь эту книгу когда-нибудь потом, а не прямо сейчас.
Ну ладно, Лопе уходит, не переставая раздумывать. Читает он и другие книги, но именно та, что подарена на конфирмацию, привлекает его больше других. Потому что она совсем непохожа на читанные до сих пор. От чтения других книг у него создалось впечатление, будто должен существовать такой мир, где все солнечно и безоблачно и как по мерке сделано для героя книги. Они просто покидают свой дом, эти герои, никого ни о чем не спрашивают, встречают по дороге некоторое количество трудностей, ровно столько, сколько могут преодолеть, после чего наслаждаются безмятежным счастьем. Вершину счастья чаще всего составляет женитьба на богатой.
А новая книга говорит, что все это вранье и выдумки.
Орге Пинк, с которым Лопе совместно вкушал крови Христовой, уже почти взрослый мужчина. Отец взял его к себе на шахту. Орге сцепляет вагонетки. Подъемная клеть выносит их из шахты на поверхность земли. Когда Орге сцепит сколько нужно, он свистит в свисток. Стоит Орге один раз свистнуть, с гудением подъезжает электровоз и увозит за собой эти маленькие черные вагончики. Орге зарабатывает двадцать марок в неделю. Десять из них он платит дома за свое содержание, остальные десять может откладывать каждую неделю. Но он ничего не откладывает. Он покупает себе сигареты, по воскресеньям — сладкое пиво, часы, новый костюм. В саду при трактире он играет с остальными шахтерами в кегли. Его принимают в велосипедный ферейн, после чего он начинает носить блестящий значок. Значок — это серебристо поблескивающее «S» на красном бархатном фоне. Орге даже пытается ходить на танцы. Он бьет кулаком по столу, когда играет в карты; да, Орге — уже почти взрослый мужчина. Орге Пинк ведет ту самую жизнь, которая описывается в тех книгах, что Лопе читал раньше. Лопе ломает голову над вопросом, как бы ему проникнуть в этот мир.
Дни проходят. Лопе окутан облаком мыслей. А работает он по-прежнему на поле с женской бригадой.
— Такой был шустрый парнишка, а теперь стал соня-засоня, — говорит одна из женщин. — Неужто ты не видишь, что корзина полнехонька и что я сейчас надорвусь?