Потому что он любил ее больше жизни, а она его бросила.
Так бывает, когда одно несчастье словно страгивает с места привычный порядок вещей, и мир вокруг начинает рушиться. Обрываются все, даже самые прочные связи. Сходят с рельс поезда, падают самолеты, унося с собой всех, кого ты любил и ждал; раскручиваются спирали финансовых кризисов, и ты вдруг оказываешься без гроша в кармане… Ты можешь попасть под машину или оказаться в больнице – без всяких перспектив не то что на выздоровление, но и вообще на жизнь!.. да мало ли несчастий, которые только и ждут удобного момента, чтобы накинуться на человека и довершить то, что так невинно начиналось.
Нет, он не утонул и не отравился пирожком с мясом, купленным в палатке у метро.
Он просто остался сперва без Лидки, а после – без работы и без квартиры. И был совершенно уверен, что и с учебой все будет как-то в этом же духе, вот только закончатся каникулы.
Он погружался в свое горе с болезненным упоением, отчетливо отмечая все новые и новые грани трагедии. Ходить на работу не было сил – он и не ходил. Зачем работать, если Лидки нет, и некого водить в кино, не с кем есть мороженое в кафешке и целоваться потом до одурения на лавочках в городском парке или на набережной, глядя, как сплывает по течению желтое, будто одуванчиковый цвет, лунное сияние.
В июле пришла квартирная хозяйка. Примерно тогда Димка и обнаружил, что денег нет и, по всей видимости, никогда больше не будет. Но и это его не особенно испугало. Он только пожал плечами в ответ на ее слова о том, что придется съехать, если через неделю не будет уплочено. Она так и сказала: "уплочено", как будто изучала родной язык по синим штемпелям в комсомольском билете. В ответ Димка пожал плечами, ушел в комнату, лег на диван и отвернулся к стене.
По серовато-белой штукатурке шла змеистая и глубокая трещина, и вдоль этой трещины путешествовал муравей. Глупый рыжий мураш, непонятно как оказавшийся в квартире. Наверное, трещина казалась ему оврагом, просто-таки каньоном. Димка всунул в трещину спичку, за которую немедленно зацепилось легкое облачко тополиного пуха. Муравей заметался в растерянности.
Димка достал из коробка еще одну спичку, чиркнул. Облачко тополевого пуха вспыхнуло, полетело, несомое жаром… все вместе это заняло, наверное, секунду, но Димке показалось, что прошла вечность. Обожгло пальцы, и почти тут же плеснула вода, раздался истошный, как на похоронах, бабий крик.
Он вскочил – не держали ноги, подкосились слабые колени. А потом кто-то толкнул его в грудь, и щекам стало горячо и больно от хлестких оплеух.
— Ирод! Дом спалить задумал?!
— Вы!.. Вы кто? За-ачем?!
— Я те щас покажу – зачем! – с тяжелым придыханием, угрожающе, тихо. – Я те покажу, стервец, зачем…
— Марьяна? – спросил он, уловив в этом змеином шипении отдаленно знакомые интонации.
Звенящий туман в голове рассеивался.
Он увидел сидяшую прямо на полу, перед диваном, в луже воды, растрепанную женщину в простом легком платье – старомодном, какие носили еще, наверное, до войны. На вид женщине было лет тридцать, у нее было некрасивое лицо с резкими чертами, коротко остриженные и заколотые на затылке пластмассовым гребнем прямые волосы.
— Узнал, — сказала Марьяна, утирая мокрые щеки и лоб сползшим с дивана краем простыни. – Димка, ты спятил тут, что ль? Или помер? На телеграммы почему не отвечаешь?
— Я… болею, — ответил он нехотя, отворачивая лицо. Видеть Марьяну было почти физически больно.
— Пьешь, что ль? – спросила она, задумчиво оглядывая и комнату, и Димку, как будто по каким-то одной ей ведомым приметам могла догадаться, пьет ли Димка и действительно ли он болен. – А барышня твоя где же? Как ее, забыла… Лида?
— Лида, — повторил он. – Лидка.
Мир опять принялся вращаться и темнеть, превращаясь в стремительную воронку смерча.
— Дима! Димочка, эй! Ты что, Димка?!
Марьяна – двоюродная Димкина сестра — приехала из этих своих Ошмян, где так и жила вместе с Димкиной матерью. Приехала, потому что Димка вот уже больше месяца не звонил и не писал, и мать, конечно, волновалась ужасно, да и у самой Марьяны сердце было не на месте.