А соседская Лидка, Димкина одноклассница, с которой он теперь учился в одном институте и, вроде бы, даже собирался жениться, тоже ничего ни о Димке, ни о себе, ни об их жизни не сообщала. Да и с чего ей было сообщать. Лидка всегда вела себя так, будто они все ей – чужие и чужими навсегда останутся.
До города Марьяна добиралась почти двое суток – сначала автобусом, после поездом, потом еще по городу круги наматывала, заблудилась. И ехать-то было всего ничего, но расписание как-то не совпадало, с билетами по летнему времени было трудно, кругом очередищи, толкотня, жара.
— Ваш-то совсем тронулся, — сказала ей на лестнице квартирная хозяйка. Сперва она с Марьяной, конечно, долго препиралась, все пыталась выяснить, зачем посторонняя тетка вот так внаглую, без звонка, без ключа, ломится в открытую дверь вроде бы чужой квартиры. Пришлось выдохнуть и объясниться. – Тронулся, говорю. Как бы беды какой не случилось.
— Какой беды? – не поняла тогда Марьяна.
— Ну, известно какой. Может, позвать к нему… этих?
— Каких – этих?
Вместо ответа хозяйка выразительно покрутила пальцем у виска и, поджав рот куриной жопкой, объяснила, что она сама-то еще не спятила, чтобы ЭТИХ, этих-то вот по имени называть. Позови – и накличешь, это всем известно. А по Марьяне вот видно, что женщина она с образованием, так что сама и разберется.
Марьяна вошла в квартиру, потянула носом, моментально все поняла – запах запустения и не-жилья был более чем красноречив. Потом она шагнула в комнату, увидела скрючившегося на диване дорогого братца и поняла, что хозяйка, в общем, недалека от истины.
В такой ситуации только ЭТИ и помогут.
Про образование хозяйка, конечно, ей польстила, не было у Марьяны никакого особого образования. Сельская школа да училище потом по направлению, в котором она мучилась и страдала, едва перебиваясь с двойки на тройку. А когда учиться, если дома Димка, олух, и тетка, и оба они что дети малые. Димку надо было учить и кормить, и следить, чтоб не шастал особенно. Марьяна училище бросила и пристроилась сестрой-хозяйкой в районный дурдом.
Ошмянская районная психиатрическая больница помещалась в бывшем монастыре доминиканцев. После революции, когда все всем убедительно доказали, что бога нет, не было и незачем, в монастыре сперва устроили детский приют, затем солдатские казармы, а потом, после войны уже — сперва обычную больницу, потом «дурку», как ее называли местные.
В монастыре было тихо, стояли, до земли наклонив ветки, вековые яблони, весной на кладбище, среди рыдающих ангелов и поваленных крестов, цвели ландыши и буйствовала сирень.
Больница дурдомом была так себе, не очень правильным. По весне или осенью еще туда-сюда, а так-то – полтора десятка тихих, убогих мужичков, которые все время или спали, или бессмысленно таращились в окна, или вот читали книжки. Книжек было не так чтобы много, все, что осталось от монастырской библиотеки. Окна библиотеки выходили во внутренний двор – вымощенный круглым булыжником квадрат с памятником посредине клумбы, давно и прочно заросшей бурьяном. В памятнике с трудом можно было узнать Пушкина – поэта и солнце руссой словесности.
В каждом уважающем себя городе должно быть два памятника. Первый известно кому, нечего и говорить, а второй – Пушкин. Здесь второй обязательный элемент культуры размещался в дурдоме. Весной его всем коллективом старательно отмывали, красили черной масляной краской, и цветущие яблони роняли солнцу словесности на плечи и в бакенбарды белые и розовые лепестки. Осенью великого поэта секли дожди, сыпались под ноги мелкие краснобокие яблоки. Обитатели «дурки» собирались в библиотеке у окна – здесь осталась одна-единственная на весь жилой корпус печка-голландка, которую топили до самых морозов, пока не включат отопление.
Сидели на подоконниках и смотрели вниз, на поэта.
И говорили об ЭТИХ.
В основном, после ЭТИХ-то сюда и попадали. Поэтому и беседы были соответствующие. Марьяна сидела в углу, у печки, чинила старые простыни и наволочки, и слушала.
Ничего внятного из разговоров понять было нельзя.
Какие-такие – ЭТИ? Откуда они берутся? Что они вообще делают с людьми? И как вообще человек может платить такие бешеные деньги за то, чтобы с ним сделали что-то такое, после чего он и на себя становился не похожим?