Почему ЭТИ обязательно требуют, чтобы ты сам, добровольно, согласился впустить их в дом, чтобы дал недвусмысленное согласие с ними общаться? И как у них хватает совести объяснять, что такая дорогая цена за их услуги призвана всего лишь служить доказательством того, что их клиенты действительно получают качественную профессиональную помошь.
О какой профессии идет речь?
Если это медицина, то слава богу, медицина в стране бесплатная, иди и лечись до полного просветления или до места на кладбище. А то получается, что если нету денег, так ложись и помирай?
Да они люди вообще, ЭТИ, в конце-то концов? Где гарантия, что ночью, когда полная луна всходит над крышами, над старыми тополями в городском парке, над тихими улицами и сонной рекой, медленно текущей в каменном ложе, они не впиваются своим подопечным в горло острыми, как бритвы, зубами?
С ними нельзя дружить. С ними нельзя пойти вместе в магазин, на рынок, в церковь или на рыбалку. У них, конечно же, есть семьи, но говорят, что их родные и близкие понятия не имеют, чем ЭТИ зарабатывают на хлеб насущный.
А их шабаши? Говорят, раз в неделю они собираются вместе, в пустом зале городского кинотеатра. На весь город ЭТИХ-то и немного совсем, может, с десяток наберется, но ведь приезжают отовсюду. Друзья и коллеги, так сказать.
Те, кто не видел ЭТИХ в работе, ничего внятного о них сказать не могут. А те, кто видел, уже никому и ничего не расскажут. Во-первых, потому, что они, оказывается, подписывают строжайший контракт о неразглашении. А во-вторых, потому, что после такого общения люди перестают быть людьми. Вон, поди по городу, обязательно найдешь тех, у кого отцы-мужья-матери-жены вдруг объявили дражайшую семью заклятыми врагами и стали жить в одиночестве. Утверждая, что совершенно, абсолютно счастливы. Хотя, скажем, еще месяц назад были оглушительно, невыносимо несчастны. Некоторые даже пытались свести счеты с жизнью.
Но не свели. И неизвестно еще, что хуже.
… А один дурачок, пенсионер Федор Никифорович, вдруг купил себе детский велосипед и даже попытался на нем проехаться вокруг фонтана в городском парке. Хорошо, что Федор Никифорович сложения был хрупкого, падать с велосипеда вышло ему небольно. Только и это не помогло. С криком «Не было у нас «бентли» – не хрен и начинать!» он повалился с велосипеда на песок, ударился виском о педальку и скоропостижно умер. Даже карета «скорой помощи» доехать не успела.
Тогда Марьяна слушала всю эту болтовню вполуха. Мало ли о чем умалишенные болтают.
А теперь, глядя на несчастного Димку, умирающего прямо на ее глазах от несчастной любви, разрывалась от жалости к нему и ужаса от того, что предстояло сделать.
Впрочем, она была малодушна.
Она искренне считала, что все в руках человеческих, и нет такой силы, которая может вот так – опп! – щелкнуть пальцами, чтобы враз наступило счастье. Всем даром, и чтобы никто не избежал.
Счастье Марьяна понимала просто.
Поэтому, стараясь не глядеть на неподвижную Димкину фигуру на диване, Марьяна нагрела на плите два ведра кипятка, перемыла сперва всю посуду на кухне, вполголоса проклиная Лидку – стерву и фифу. После мыла окна, с отвращением отдирая от старых растрескавшихся рам ломкую от старого клейстера бумагу. В распахнутые рамы било оголтелое июльское солнце, шептались близко, только руку протяни, тополевые ветки, пахло горько, радостно, летел пух, во дворе галдела малышня и орали мальчишки.
Потом стирала белье, кое-как заставив Димку подняться с дивана и переодеться в чистое.
Потом ушла в магазин, строго-настрого запретив ему уходить из дома и пригрозив «прибить, если чего удумает». Димка смотрел на Марьяну стеклянными глазами и ничего удумывать не собирался. Он вообще, кажется, ее не видел. Или не понимал, что это Марьяна.
Когда она вернулась, Димка все так же лежал на диване лицом к стене и задумчиво водил пальцем по трещине. Услышав звук хлопнувшей двери, шебуршание в прихожей, он громко позвал:
— Лида?
Голос был натянутый и ломкий, как у подростка.
Марьяна поставила в прихожей сумки с продуктами, посмотрела с тоской на пупырчатые куриные ноги, вспоминая, какую очередь она отстояла за этой «синей птицей», мечтая накормить мальчика прекрасным крепким бульоном. Взяла с полочки под зеркалом вчерашнюю газету, кошелек – и вышла вон.