На перекрестке Садовой и Первомайской, в киоске «Союзпечати», Марьяна купила газету с объявлениями – их теперь много развелось, таких газет, предлагающих услуги на все случаи жизни, от ремонта и перешива старых шуб до похорон и установки памятников «из материала заказчика». Еще купила тут же стакан газировки, удивилась про себя: надо же, столица, а сохранились еще эти вот тележки, когда в двух стеклянных колбах плавает, искрится на солнце сироп – грушевый и апельсиновый, — и разомлевшая от зноя тетенька-продавщица сперва наливает в стакан сиропа, а потом щедро доливает сельтерской, и все это счастье только лишь за пяточок…
Как можно не хотеть жить, когда кругом столько лета, солнца, зелени. Когда по бульвару, цокая каблучками, спешат хорошенькие девушки в летящих шифоновых платьях, и каждая из них – как картинка, как подарок на все оставшиеся тебе дни. Димка дурак. Молодой еще, потому и дурак. Будет у него еще этих Лид… будет, обязательно будет, потому что Марьяна его спасет.
Она нашла нужное объявление быстро. Похожих было много, чуть ли не с десяток, но она выбрала то, где адрес был ближе всего к Димкиному дому. Оторвала от газетной страницы клочок, спрятала в кошельке между старых счетов за свет и воду, допила воду и вернулась домой.
В ванной лилась вода. Марьяна еще от порога услышала, как хлещет из крана. Позвала Димку – он не ответил.
В коридоре стояла тишина, полумрак пробивали длинные лучи, льющиеся сквозь стеклянные вставки двери в Димкину комнату. И ни звука, только ревущий клекот воды.
Предощущение беды надвинулось и сдавило горло.
Не разуваясь, Марьяна прошла сквозь солнечный полумрак и сияние и распахнула дверь в ванную.
Димка сидел на бортике ванны, низко наклонившись над раковиной, подставив под струю воды руки. В раковине крутились алые, розовые, пенные водовороты. Два бритвенных лезвия «Спутник» валялись тут же, на подзеркальной полочке.
Он позвал:
— Лида?
Но тишина не отозвалась никак. Не было слышно стука сброшенных туфель-лодочек, не повеяло из коридора вдруг Лидкиными духами – миндаль, шиповник и мята, — не прошлепали по половицам быстрые шаги. Болезненно обострившимся слухом он уловил чужое запаленное дыхание, потом глухой стук – как будто на пол поставили что-то тяжелое, что-то такое, что не было уже сил держать. И запах, невыносимый запах сырого мяса.
Марьяна ушла, и хлопнула дверь, и именно тогда он осознал со всей безысходностью: Лидки в его жизни больше не будет. Никогда.
Даже если он приедет к матери в гости, и там случайно встретит Лидку, невесть как очутившуюся в родном городке, на танцах в клубе, скажем, или просто на улице – это будет уже не его Лидка.
Подумать об этом оказалось так больно, что Димка встал и шаркая, будто столетний дед, пошел в ванную.
Лезвия оказались тупыми, и все, что он сумел – это всего лишь рассечь кожу на левом запястье. Глубоко, конечно, но почти сразу же сделалось очень больно, потом стыдно и страшно, и тогда он до предела выкрутил вентиль крана с холодной водой и заплакал, благо никого рядом не было и можно было не переживать, что увидят, запомнят и назовут слабоком и нюней. Слезы не принесли облегчения, и тогда он полоснул по правому запястью – отчаянно и зло, и кровь хлынула сразу, сильно и много. Слава богу, подумал он отстраненно, слава богу, пускай хоть так…
— Господи, Димка, какой ты все-таки дурак.
Он сидел за столом на кухне, положив перед собой руки, туго перетянутые на запястьях белым. Бинтов в этом доме, конечно же, не нашлось, и пришлось порвать старую простыню. Марьяна не зря училась в своем медучилище.
— Дим, ну поговори со мной!
— Зачем? – спросил он, поднимая на Марьяну мутные, бессмысленные глаза.
— Дим, ну надо же что-то делать.
— Зачем? – опять спросил он.
Зачем что-то делать, если результат не изменится. Лидки как не было больше в его жизни, так и не станет. О том, что хорошо бы научиться как-то обходиться теперь без Лидки, он думать боялся. В его глазах это было совершенно невозможно, хуже чем предательство.