И оно же — то, как раньше семья жила в развалюхе и голодала, а теперь батька — уважаемый человек, мастер угольного забоя, и стали жить, как дай бог каждому.
И рефреном звучало в душе Ивана сказанное комиссаром — «Обретешь в бою».
Останется ли жив? Не знал. Эх, краешком глаза — если бы он мог! — глянуть из той огненной ночи в будущее…
Нет, Иван просто не поверил бы, скажи ему кто-нибудь! «Твое мужество в бою будет отмечено особо». — «Да быть того не может, — удивился бы. — А что я такое сделал особое? Не подставлять же шею под те гранаты или самураев тесак! Ну и не бежать же со своей, кровной земли…»
Между тем его самоотверженная, с полной отдачей боевая работа не могла быть не замечена. Он трижды возглавил группу разведчиков, каждый раз добывал сведения, первостепенные для победы в бою. Умело, расчетливо, с тактической сметкой командовал взводом, отбив пять атак противника. И трижды вел за собой людей, контратакуя. Накрепко сплавились в нем храбрость с командирской твердостью, личный пример с хладнокровием, столь важным в трудную минуту для подчиненных. Наконец, в горячие часы отчаянной ночной схватки он собственноручно «успокоил» многих, карабкавшихся на сопку с той стороны, стреляя из станкового и ручного пулеметов, как виртуоз гранатометчик и мастер рукопашного удара. Будучи не единожды ранен, он продолжал сражаться.
Мог ли Иван знать заранее, какую заслужит высокую честь? Под пулями не до почестей. Выполни боевой приказ. Убей врага. Выручи своего. И сам останься жив. Вот и все.
Иван Чернопятко стал одним из тех пяти пограничников, которые первыми в пограничных войсках удостоены звания Героя Советского Союза.
Михаил Иванович Калинин вручил Чернопятко Золотую Звезду № 101.
За умелое командование взводом в бою при многократном численном перевесе врага присвоено ему воинское звание «лейтенант».
Назначен начальником погранзаставы.
Принят слушателем в Военную академию имени М. В. Фрунзе.
Его именем названа улица в Горске на Донбасщине, улица, где бегал он еще мальчишкой и где продолжали жить его мать и отец.
В родном Посьетском, после боев — Краснознаменном погранотряде, едва подлечился в госпитале, торжественно приняли Ивана Чернопятко в партию. И за то, что не щадил в бою ни крови, ни самой жизни, суждено ему незабываемое.
Весну 1939 года страна встречала радостно, приподнято, утверждая веру в будущее. В марте открылся XVIII съезд партии Ленина. Как заведено, суммировались итоги труда народа. Обсуждался план третьей пятилетки. Делегаты одобрили курс Советского правительства — против разжигания новой войны и вместе с тем за укрепление обороноспособности Родины.
Настал миг — в едином порыве встали все в Большом Кремлевском дворце. Под боевыми знаменами, чеканя шаг, приветствовать съезд коммунистов вошли шеренги делегации Красной Армии и Военно-Морского Флота.
Настала тишина. Все увидели на трибуне съезда рослого, с литыми плечами и молодого (многим даже показалось — просто юного) командира в зеленой фуражке. И тут объявили: первое слово, от пограничных войск страны, имеет участник боев у озера Хасан Герой Советского Союза лейтенант Чернопятко.
Делегаты съезда, как записано в стенограмме, встретили его так: «Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают. Возгласы: «Да здравствуют пограничники!»
О чем он говорил? Самому Ивану казалось, что обращается он к ребятам, с которыми работал на Голубовском руднике. К своему отцу. К матери Алексея Махалина и других полегших за Родину.
Гордо назвал Иван своих бесстрашных товарищей, первых пограничников, Героев Советского Союза: командир отделения Гильфан Батаршин, лейтенант Василий Виневитин, лейтенант Алексей Махалин, лейтенант Петр Терешкин.
Закончил он свое слово к съезду партии стихами. Теперь они кажутся пророческими, клятвой тех, кто вскоре встретил в дозоре на западных рубежах зыбкий рассвет 22 июня 1941 года:
И если тревога охватит границы, То, в жаркую схватку идя, До полной победы готовы сразиться, Ни жизни, ни сил не щадя.
Вот таким оно было — поразительное и вместе с тем закономерное будущее Ивана Чернопятко. Но ведаем это мы теперь, спустя много лет. Ведаем, прервав рассказ о боях на сопке Заозерной в ночь на 31 июля 1938 года. А тогда… Для Ивана та огненная ночь не прерывалась.
6 часов 37 минут.
Патроны кончались. Посланный за ними Захаров не вернулся. Еле отбившись последними гранатами, Чернопятко и Волков оставили себе по одной.
Правее, где дрались пограничники во главе с начальником заставы Терешкиным и лейтенантом Христолюбовым, огрызался короткими очередями единственный уцелевший «максим». А еще дальше, с оконечности правого фланга, отстреливались человек десять под командой политрука Долгова.
В строю оставалось не более двадцати пограничников. Иван знал, что почти все они ранены.
Раскаленному схваткой Ивану показалось: дрогнуло небо. Рассекши его, качнуло и сдвинуло тьму острое лезвие рассвета.
И, будто стараясь остановить зарождавшийся день, с другого берега реки, из темноты, загремела канонада. Ее поддержали пушки, установленные совсем близко, в Хомоку, у подножия Заозерной. Сопка содрогалась от разрывов, со смрадом и багровым пламенем кромсавших ее.
Наземное наблюдение и аэрофоторазведка уточнили: с рассветом 31 июля по Заозерной, Безымянной и подходам к ним открыли огонь 40 батальонных, полковых и 10 тяжелых, дивизионных орудий.
Артиллерия против горстки пограничников! 50 пушек против 20 солдат. По две с лишним на брата…
Это последняя надежда захватчиков. Прикрываясь пушечной пальбой, нападавшие бросились на штурм уже не фронтальными колоннами, а более подвижными группами, по-видимому полувзводами. Тут осколками снаряда и разбило ручной пулемет, ранило Ивана.
Под ураганным огнем связист Волков подтащил ящик гранат. Бросать их Иван научил Волкова по-своему: сдернуть с предохранителя и не сразу бросить — дать сработать рычагу; щелкнув, он надавит на боек, тут надо сразу, метнуть — и граната срабатывает в самой гуще врага.
Или так: увидят, как ползут снизу, — не бросают гранату, а спускают ее по склону; пока докатится — и взрыв.
Как кость в горле эти гранатометчики для штурмующих. Сразить старались их из ручных пулеметов, выцеливали их снайперы, обкладывали огнем из миномета. Чернопятко с Волковым притихли, не шевельнутся. Очередная группа решит, что с ними покончено, рванется вперед — а тут им снова в упор полетят гранаты.
Вот так вдвоем с Волковым они и сражались. А когда патроны и гранаты кончились, швырнул Иван в ближних к нему со злости камень — те в разные стороны шарахнулись, ожидая взрыва…
Осколками снарядов были ранены почти все герои Заозерной, многие по два раза. Пал умелый и мужественный командир старший лейтенант Сидоренко. Чередовались у «максима» лейтенант Терешкин и замечательный пулеметчик Тараторин: ранят одного — стреляет другой. Сменялись, пока снарядом не разбило «максим». Был тяжело ранен Терешкин. Тараторин погиб, когда перевязывал командира.
Лейтенанта Христолюбова почти одновременно ранило в руку и голову. Выбыли из строя отважные пулеметчики: Зуев, Ермолаев, Жиленков. Сраженный осколком в голову, упал Чернопятко, и тут же пуля еще раз пробила ногу. Это было в ту ночь его четвертое ранение.
Что упал Иван, залитый кровью, не знал его друг Гильфан Батаршин. Не знал. А все же именно в те тяжкие минуты, во тьме, под вражеским огнем, искал Ивана, спешил ему на помощь.
«Заводной» — давно уж прозвали так ребята комсорга Батаршина за неуемную его энергию. Казалось, помимо обычных человеческих сил парня «дозаряжает» какой-то дополнительный аккумулятор высокого напряжения. Бывало, все безмерно устали — а Гильфан у товарища, что послабее, часть груза себе на плечи взвалит. А если кому-то в наряде или работе достается что-то потруднее, Гильфан мгновенно сам за это берется.