— Что за «цели»?
— А наши, — добродушно сказал Александр. — Рыболовецкие суда, танкеры, шлюпки. А вот недавно…
И теперь, уже перейдя к карте, Александр показал точку, на которой локаторщики засекли в полном смысле «цель» — судно-нарушитель. Время измерялось секундами. Оператор Александр Зотов тут же выдал необходимые данные, рассчитали курс, нанесли на специальные планшеты и до тех пор держали «цель» в узде, пока не навели на нее сторожевик.
— Сторожевой корабль?
— Ну… — сказал Александр и, снова заглянув в экран, чиркнул лучом по едва заметной точке. — Видите наш ПСКР на дозорной линии?.. Полное взаимодействие…
Вот оно что… Значит, незримые точки, что тянутся от сердца к сердцу, от заставы к заставе, от дозорной тропы к тропе, не прерываются вместе с последним красно-зеленым столбом, а пульсируют над размашистыми переливами волн, трепещут в прожекторе, в кружении пронзительного лучика локатора — до корабля и дальше, чтоб не оставить беззащитными ни пяди земли, ни пяди воды. Рукопожатие сухопутной и морской границ.
Старожилы этих мест, в особенности те, чьи дома забрались покруче, должны помнить, как летом двадцать третьего года на синей, почти глобусной глади моря — именно таким оно видится с гор — появились два катера «Тифлис» и «Батуми». Они пришли сюда сразу же, как только на морской карте была прочерчена линия границы Советского Союза. Не бог весть какие военно-морские силы — на каждом по семь человек команды, по сорокапятимиллиметровой пушчонке на носу и по «максиму» армейского образца на корме. Не ахти какие грозные корабли, но заставили себя уважать! И не в то ли еще сверкавшее грозами гражданской войны лето спаянно стиснулись две руки — рука матроса и рука солдата?..
Почти на том же месте, где встает теперь на якорь готовый к броску, несущий стремительную стальную мачту ПСКР — пограничный сторожевой корабль, стоял ветхий, деревянный «Тифлис». Сквозь грохот волн до катера донеслись хлопки ружейных выстрелов. Вскоре выяснили: прорвавшаяся на нашу территорию банда в триста сабель с боем отходила за границу. Силы были неравны, наши пограничники теряли последних бойцов. Еще рывок до моста — и бандитов уже не догнать.
— Разрешите идти на помощь! — обратился к командиру катера старшина Петр Соколов, старой, броненосца «Потемкина», закалки матрос. Он знал, каким будет ответ, и через минуту уже сидел в шлюпке со снятым с катера «максимом». Десять атак отразили моряки, но так и не пропустили к мосту бандитов. Да, вон там, вон за той каменистой грядой, в победном порыве поднялись над раскаленным «максимом» двое, один в буденовке, другой в бескозырке — черные ленты вразлет. Там, над грядой… Как бы утонувшей сейчас в кумачовом разливе заката…
И о вышке на берегу, и о прожекторе, рассекающем ночь, и о крепком рукопожатии часовых я вспомнил на мостике того самого ПСКРа, который еще вчера виделся мне светлой точкой на зеленоватом круге экрана, а сейчас напряженной живой корабельной сталью подрагивал под ногами, как будто хотел рвануться еще сильнее вперед. Ночь плескалась, шипела, отваливалась от форштевня густой, тяжелой чернотой; последняя звездочка зацепилась за клотик и собиралась вот-вот либо упасть, либо погаснуть; темнота становилась гуще, и уже далеко за кормой, на еле видной отсюда зубчатке гор, глаза сами нарисовали: нас как будто провожали в поход, желали счастливого плавания двое — один в буденовке, другой в бескозырке… Береговой прожектор — не Виктор ли Черноволов снова дежурил этой ночью? — ударил по волнам и высек искры где-то рядом. Но нас не задел — свои. Он знал: нас нельзя было видеть сейчас никому. На линию дозора мы шли, растворяясь в темноте, без ходовых огней…
«Ночная мгла кругом, бушуют волны…» Где же это я слышал? Песня? Ах да, когда-то знаменитая флотская песня вдруг с порывом ветра влетела на затемненный ходовой мостик, мелькнула черной волной мимо, от борта за корму, перевилась в быстрый, крутящийся жгут, словно сам корабль пел ее, рассекая море, стараясь слиться с ним, с этой ночью, чтобы ежесекундно из подвижной своей засады видеть все — от дельфина, блеснувшего удивленным глазом: «Ну и скорость!», до подводной лодки, быть может крадущейся в эту минуту к запретной черте.
Я спрашивал — никто из матросов уже не знает этой песни. «Новые песни придумала жизнь, не надо, ребята, о песне тужить». Но разве не о той же верности флоту и флагу, берегу Родины и материнскому дому пели сейчас моряки, молчаливо стоящие на постах?
Не из той ли вечной песни мужества простые слова:
— На румбе триста…
— Так держать…
— Есть так держать…
Два силуэта в капюшонах слились с ограждением, и я с трудом узнал рулевого-сигнальщика Фаиза Фазуллина и торпедиста-минера, а сейчас наблюдателя Сергея Теслина. У них своя песня: править кораблем и смотреть в ночь. Странно, как изменились голоса моряков с той минуты, как прозвучало тревожно-повелительное: «Корабль к бою и походу приготовить!» Эти голоса невидимо перекликаются в боевой рубке, они налились мужеством, силой, обретя жесткость и краткость команд.
— Цель большая по пеленгу…
Неужели это метрист Евгений Носаль? Час назад, когда корабль, мирно покачиваясь, лежал после бессонной ночи в дрейфе, впрочем, и тут все вокруг себя видя и слыша, Евгений ровным, неспешным голосом рассказывал мне, как недавно на расстоянии примерно шестидесяти кабельтовых обнаружил на экране среднюю цель. Когда подошли поближе, оказалось, что это всего-навсего стая птиц. Не в ошибке признавался Евгений — дело не в этом, ему было важно показать, как зорок его локатор: подумать только, разглядел птиц! И если сталевару из Николаева Юрию Кирилловичу Носалю попадутся на глаза эти строки, пусть он знает, что сын Евгений его не подвел.
Сколько же куплетов у ночной песни дозора?..
Снова в динамике щелчок и незнакомый, обстоятельный баритон:
— Эхо… Пеленг… Дистанция…
Никогда бы не поверил, что вахту акустика несет Анатолий Буйный. Пусть никого не введет в заблуждение фамилия — нет на корабле матроса более спокойного и учтивого. Но этот с добавкой металла голос… Нет, нет, другой человек, почти еще мальчик, старательно объяснял мне накануне устройство похожего на аквариум не внешностью, а назначением своим аппарата, который давал возможность видеть все, сокрытое под водой. Вернее, слышать. По шуму винтов, по едва заметному скрипу Анатолий мог определить: подводная лодка идет встречным курсом или дельфин. «У дельфина вроде бы кряканье или как будто камешек по тонкому льду пруда…» При этих словах Анатолий с любовью и нежностью смотрел на свой аппарат, как смотрит мальчишка на аквариум, таящий невиданных, диковинных рыб.
— Опознать цель!..
И у командира капитана третьего ранга Владимира Николаевича Пефтиева, ни на минуту не отходящего от экрана индикатора в ходовой рубке, голос другой, чем на стоянке, совсем другой. Пропала добродушная веселинка и у его помощника — старшего лейтенанта Анатолия Дмитриевича Васильченко, и уж совсем замолчал и без того немногословный штурман лейтенант Владимир Григорьевич Стариков. Сейчас работали глаза, слух, руки, мгновенно откликаясь на четкие пульсары команд. Мы уже шли вдоль линии границы.
Еще на стоянке, поглядев в иллюминатор, за которым беззаботно плескалось, играя солнечными зайчиками, малахитовое, почти пляжное море, Владимир Николаевич, наверное, чтобы сразу разочаровать, сказал: