Ответ очевиден — в Таррагоне пленных степняков можно выгодно продать их сородичам, получив состояние. Степняки охотно выкупают своих, и сами дают за хорошую цену, их оскорбляет, что их воин может стоить дёшево. Они не берут с собой в поход на наши земли золота и ценностей, но, блин, они сами и есть главный приз наших охранных команд!
Вот это и есть стратегия поражения. Нашего поражения, всех нас, живших ещё вчера. И мы вместо того, чтобы дать симметричный ответ, мнём тити и чешем яйца, добывая лут из степняков лично для себя.
Да, я хочу «плохую» войну! — повысил я голос. — Да, я хочу тотальную мобилизацию всех для отражения страшнейшей угрозы, с тотальным же истреблением всего, что встанет у нас на пути. Без скидок на звания, регалии, благородные цели и стоимости пленных в золоте.
Что касается орков — то либо мы начинаем отвечать зеленокожим мразям, как должны, либо завтра нас не будет в прямом смысле слова. Забудьте о пленных громилах! Забудьте о выкупе через Таррагону! Забудьте о ЛИЧНОМ призе и наваре на этой войне. Мы больше не берём пленных.
То же касается и людей. Не до сантиментов сейчас, а значит и тут поступаем так, чтобы отвадить врага, а не получить прибыль. Пленный человек из тех, что бьёт в спину — это приглашение его коллег напасть на нас в следующий раз. Есть только один способ обезопасить себя от таких соседей — дать им понять, что за малейший косяк им прилетит, и они не откупятся. Не выторгуют за себя разные вкусности. Напал на Пуэбло? Смерть! Пришёл сюда с оружием? Смерть! Детишки у тебя малые дома, их надо кормить, или не своей волей ты пришёл, а тебе сеньор приказал — плевать! Пришёл — смерть, без исключений!
Только зная, что враг бескомпромиссен, что с ним нельзя договориться, сосед задумается, а может у него не всё так и плохо? И своей землицы хватает, и людей пусть и мало, но не бедствует? Как и денег? Деньги — тлен, их на тот свет не заберёшь, а вот сам, если пойдёшь на Пуэбло, там окажешься. Только если покажем себя жестокими и бескомпромиссными, нас станут уважать, сеньоры бойцы, и только после этого прекратят задирать и бить в спину, когда отвлекаемся.
А теперь всё, сеньоры. Пора спать. Завтра тяжёлый день — у нас сражение, не забыли? Переваривайте, какие будут вопросы — завтра отвечу.
И под всеобщее молчание перехватил гитару, встал и пошёл к своей палатке.
Спал плохо. Ворочался, не мог уснуть. В голове всё крутились и крутились разные мысли, сцены, идеи. И как только забрезжил рассвет, движимый этими идеями, вскочил, накинул штаны и камзол и дёрнул в палатку к Алькатрасу.
— Дядька Доминик! Срочно! Меняем планы! — ворвался я, часовой телохран постеснялся останавливать.
Его милость уже проснулся, но был мягко говоря не в форме. В ночной рубашке (в смысле это просто рубашка, но для сна), смешных подштанниках (тоже специальные штаны чтобы спать, их же зимой как нательные подштанники используют для утепления), но отчитывать не стал, выслушал, в тему вник слёту, попросил повторить, только медленнее. Мы оба игнорили внешний антураж — не до понтов.
— Зачем, Ричи? А если ты не угадал? — Вопросы у Доминика были только к сути. Он так и расхаживал по палатке-шатру в чём спал.
— Не знаю, дядька Доминик, — покачал я головой. — Не угадал — не угадал, это война, всё бывает. Но я бы на месте горожан двинулся оттуда. Именно потому, что западные ворота, как и серо-западные, ближе всего к лагерю наёмников, а значит, именно там наиболее вероятна наша засада.
— Ричи, если они попрутся через южные всем войском… — Барон тяжело вздохнул. Их три — три с половиной сотни. И все не хуже нас вооружены и обучены. Плюс кого-то возьмут из лёгкой конницы. Ты со своей единственной сотней мало что сможешь.
— В том месте, где я жил, есть поговорка: «Ночью все кошки серы». А ещё: «У страха глаза велики». Туман должен работать не только на них, но и на нас. Мы должны его использовать! — повысил я голос. — Они не будут знать, сколько нас, а нам главное сильнее напугать. Я хочу выиграть время, дядька Доминик. Завтра-послезавтра туман рассеется, и мы снова сможем использовать свою мобильность, как козырь.
— Но если сегодня они не купятся на твои «у страха глаза велики» и наваляют тебе и твоей сотне, «завтра» не будет! — отрезал барон.