Визг. Просто визг. Ненависть, злость, угрозы. Но я попытался перекричать:
— Да, мать вашу! Все пленные горожане также приговариваются к смертной казни через повешение!
Крики десятников, воины Алонсо и Мериды навалились на толпу. Но толпа была больше, и линия подалась назад, к нам. Жидкая шеренга, парням на помощь побежали все, кто свободен — прогиб еле удержали. Тем временем, изрыгая проклятия, вновь начали бузить пленные. Теперь бузили приговорённые к закланию горожане, до того посмеивавшиеся с наёмников, которых будут казнить за их косяк. «Нас выкупят. А вы, лузеры, попали. А потому, что лузеры — не могли с сильным войском мальчишку одолеть! Сами виноваты». Хрен им, теперь скалились и лыбились в ответ наёмники. Господи, какой паучатник, это средневековое войско! Ибо серьёзным владетелям в поле нужно выводить целые армии, состоящие зачастую из ненавидящих друг друга подразделений, и подразделения должны работать слаженно, а не подставлять друг друга в бою! Грёбаный мир.
Тычки. Кого-то из пленных пырнули мечом. И не одного. Вид крови многих отрезвил, но не всех. Крик одного из десятников «дедушек», и сразу человек пять или шесть из бузивших пленных отправились к праотцам.
— Начинайте, — показал я на виселицу, сходя с помоста оной. Спустился, подошёл поближе к продолжающей медленно прогибаться линии. Сконцентрировался… И на ходу, не доходя несколько метров до спин своих воинов, зарядил по площади по горожанам. Дал короткий импульс, чтобы не потерять сознание, но очень-очень мощный. Какой только смог. Внутри пылала злость, и трансформировать её в огонь оказалось очень легко.
Снова визг. Но теперь от испуга и боли. Паника. Беготня, суета, но главное, народ побежал прочь от линии воинов, дальше в поле. Проклятия лично мне посыпались, как из рога изобилия.
Прошло минут десять, прежде, чем народ успокоился, осмелел и начал подходить ближе. Парни Алькатраса и Ковильяны деловито били пленных, ибо те нещадно сопротивлялись, подтаскивали к виселицам, где волонтёры им одевали головы в петли, после чего поднимали кверху, чтобы ноги казнимого не доставали пола. Привязывали второй конец верёвки к «коновязи» — специальному бревну, палками-сваями вбитому в землю. По сути виселиц было несколько, но все очень простого строения — два вертикальных бревна, на них — горизонтальное, как турник, а перед ними вкопано в землю бревно, к которому привязывали вторые концы верёвок. Просто, дёшево, эффектно. Ибо тела казнимых, оставшись без доступа воздуха, ещё с несколько минут барахтались в воздухе, дрыгая руками и ногами, пока не затихали. Зрелище не для слабонервных, а потому все пленные активно противились, и многих пришлось банально прирезать, не донеся до места казни.
— Пуэбло, что ты делаешь! Что делаешь, сукин сын? — а это голос бургомистра. Сеньоры были в толпе, но стояли поодаль, причём конно. Причём я сказал не трогать пятёрку магистратов (здесь было четверо, Лютый отсутствовал), не шмонать, оружие не забирать. — Пуэбло, сукин сын, как это называется? Мы так не договаривались!
Я жестом приказал приостановить казнь, воины и волонтёры послушно замерли, а подтаскиваемого в тот момент пленного «уронили» на землю. Перед магистратами с той стороны горожане подались в стороны, и я сказал парням тоже податься в стороны, пропустив меня. В сотне метрах слева боковым зрением увидел выдвинувшихся вперёд воинов Ворона, накладывающих стрелы на тетиву — если что, начнут стрелять по толпе горожан. Жест, чтобы никто не делал глупостей. Вышел вперёд. Встал один, даже без телохранов. Метрах в десяти — четвёрка пришедших. «Молодой». «Старый». «Скользкий». Сам бургомистр.
— Слушаю вас, сеньоры. У вас ко мне претензии? — упёр руки в бока, расставив ноги.
— Да, у нас претензии! — еле сдержался от злости бургомистр. — Сучье отродье, что ты делаешь? Ты казнишь горожан!
— Я казню преступников, разорявших мою землю, — тоном памятного астероида произнёс я. Чел было дёрнулся навстречу, но тут справа и слева нарисовались Тит и Сигизмунд с мечами наголо. Передумал, отвёл коня на шаг назад.
— Полегче! — произнёс Тит.
— Сеньоры, вы только что, утром, подписали отказ от предложенного мною мира. Где я чернилами по пергаменту прописал: выпускаю ВСЕХ пленных, без выкупа, невзирая на их количество, в обмен на такой же жест с вашей стороны. Нет договора — нет пленных. Какие претензии, вы были на подписании, там и ваша подпись тоже.