— Граф Рикардо Пуэбло! — обратился ко мне вышедший вперёд брат Одоакр. — Твоё слово.
Я обернулся к внимающей толпе. Собрался с духом, вздохнул и начал:
— Братья и сёстры! Все мы едины под богом, потому так и говорю — братья и сёстры! — Вздох уважения, обращение зачтено. Сейчас нет сословной разницы, ибо будущее у нас общее. — Несколько дней назад на меня и моё войско напали. Напали наёмники епископа Овьедо и всего Юга королевства. — Народ возмущённо загудел — дланцев не поддерживали мягко сказано. — Я не знаю, прав ли я был в этой ситуации, или нет. Я считаю, прав я. Епископ — что прав он. — Снова гудение, но на тон тише. Дескать, да, всё верно, каждый себя правым всегда считает. — Как вы знаете, я начал в графстве многие преобразования. Реформирую землевладение. Отпустил крепостных на волю. Строю мастерские. Меняю русла. Воюю с соседями, которые, как мне кажется, меня оскорбили. — Снова возмущение — и тут народ меня поддерживал. Да, оскорбили. Средневековье, тут живут «по понятиям», и по этим понятиям мои соседи неправы. Местами я перегнул палку с ответкой, но в целом в своём праве. А жестокость… Мир жесток.
— Но всё это я сделал САМ! — выделил я это местоимение. — Своей волей. Не помолясь, не устроив службу или коллективный молебен за начинания.
— Теперь гул не поддерживающий, недовольный, и даже отдельные крики, дескать, граф, всё правильно делаешь, так и дерзай. Что «не помолясь» как бы нехорошо, но не критично. Захотелось улыбнуться — люди везде люди.
— Сегодня я хочу вопросить отца нашего всевышнего: прав ли я? — крикнул погромче, чтобы как можно больше людей расслышало. — То, что я делаю — угодно ли богу? Я поклялся защищать своих людей, я забочусь о графстве, но я лишь человек, а, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад!
И Одоакр, и Амвросий при этих словах уважительно закивали. Не ждали глубины от мальчишки.
— Так бывает, что возомнивший о себе безумец делает, как он считает нужным, — продолжал я, — считая свои поступки добром. Но на самом деле оказывается, что все его поступки привнесли в мир ещё большее зло, чем было до него. А потому я в смятении, и хочу вопросить: правильно ли делаю? Правильно ли поступаю? Есть ли в моих поступках частичка бога, или они от лукавого?
А теперь поддерживающий гул. А что народ ещё мог сказать — конечно, нужно мнение авторитета в любых делах. И выше бога авторитета нету.
— Помогите мне, и вопросите вместе со мной! — выкрикнул в публику. — И бог свидетель моих помыслов!
Встал на колено. Одно. Не знаю, почему, но тут не принято на коленях стоять, даже в церкви. В церкви люди тут сидят, а под колени ставится специальный стульчик, и ты становишься на него, а не на пол. А потому на одно колено, как подобает воину, приносящему присягу сеньору. И начал молитву.
Народ вокруг загудел — также читал молитву, вслед за мной. Одоакр произносил первым, за ним — я, повторяя слово в слово, и слова мои отражались эхом шестисот-семисот-восьмисот присутствующих.
Закончил. Капли дождя падали на затылок, заваливались за шиворот. Намеренно не испарял их, не сушился, как намеренно и не взял плащ. Пускай, так ближе к народу. Поднял глаза к небу. А теперь собственно обращение.
— Господь всемогущий! — вложил в голос как можно больше энергии. — Я стою пред лицом твоим. Ты видишь меня, знаешь мои чувства и помыслы. Я ещё не вопросил, а ты знаешь о том, что хочу спросить. А потому прошу! Дай мне знак! Пошли знамение! Во добро я делаю то, что делаю и совершаю то, что совершаю, или во зло? И если я прав, если мои поступки угодны тебе, пошли мне небесного покровителя, направляющего и защищающего меня!
Это всё прокричал громко, чтобы услышал и без того притихший народ. Гул в массовке стих, собравшиеся ловили каждое слово. Достаточно. Теперь опустил голову и прошептал по-русски:
— Давай бог! Ответь! Да, я не религиозный. И вообще скверный тип, непонятно что о себе возомнивший. Но я показал, что готов нести эту ношу, если это для тебя важно. Я не уеду к сестре в Вологду, и буду драться до конца не из глупой прихоти что-то доказать. Просто… Просто реально кроме меня и моих грёбанных знаний у них нет никого и ничего! — воскликнул громче — плевать, кто что услышит и поймёт. — Их всех съедят! И я сейчас говорю не красивые слова, я и правда… — По щекам потекли слёзы — сбился.
— Я готов, бог! — Слова сами лились из меня, и я, собравшись, продолжил. — Не знаю, смогу или нет, получится, или не дадут, но сделаю всё, что от меня зависит, чтобы вытащить из задницы этих людей и эту страну. Если я делаю правильно — помоги. Если не доверяешь, если мой атеизм и богохульство важнее — пошли к чёрту, и пусть эти двое выродков схарчат — они могут. Вот он я, господь, перед тобой! Помоги мне! Дай мне защитника! Хоть того же Андрея — обещаю, устрою ему первоклассный культ. Или дай мне пинка, ибо я так и не понял, на хрена ты меня сюда перенёс?