— Четвертого июля 1944 года мы соединились с нашими войсками, — сказал Константин Прокофьевич, опуская указку. — К концу Отечественной войны у нас в Белоруссии не существовало ни одной семьи, где бы не было партизан.
Когда Сермяжко уезжал, начался боевой расчет. Мы садились в газик вместе с ним и лишь краем глаза увидели, как перед крыльцом выстроился ряд зеленых фуражек.
— А знаете, — сказал вдруг Сермяжко, — у нас в отряде был тоже один пограничник. Он никогда не расставался с зеленой фуражкой. Кажется, я забыл про это сказать…
ПЕСКИ ПУСТЫНЬ
Нет людей немногословнее и вместе с тем красноречивее бывалых пограничников. Емкое понятие «граница» можно разворачивать в пеструю ленту необычных историй, а можно сжать в, одно-единственное слово.
— Граница, — задумчиво произносит пожилой полковник.
Я настораживаюсь. Вспыхивает надежда: не запев ли это какой-нибудь пограничной были?
Полковник дышит и не надышится туманной прохладой балтийского побережья: тридцать лет в погранвойсках — и более двадцати пяти из них в раскаленных песках прикаспийских пустынь!
Однажды в отряд приехали репортеры кинохроники. Принял он их в затемненном кабинетике с устойчивым запахом масляной краски. Не то, чтобы недавно был ремонт, а просто от жары пузырились стены. «Расскажите, что у вас особенного?» — «Ничего, — отвечал. — Граница. Обыкновенная граница». Пока вели беседу, пришло донесение: водовозы застряли, буря по дороге, колеса песком засыпает. Приезжие встрепенулись: «Какая вода? Где буря?» Ответил с досадой: «Вода нормальная, питьевая. Возим двадцатью цистернами». — «Ага, вот и проблема! Пустыня, вода… Можно нам посмотреть, откуда ее возят?» — «Можно. Только это не близко: за сто тридцать километров ездим к роднику в оазисе». Они переглянулись, однако решения не переменили. Люди молодые, тренированные, трудный путь их не очень испугал. А оазис восхитил своим десятком деревьев. Кинокамера так и стрекотала!
На обратном пути, спускаясь по крутому склону к ущелью, неожиданно ощутили сильнейший толчок. Вода в цистерне как-то утробно ухнула, кабину накренило чуть не до земли. Водитель, заметно побледневший сквозь черно-бронзовый загар, рванул руль, швырнул водовоз в сторону. Остановил. Соскочило колесо. Напрочь. Репортеры крутили камеру, еще не ведая всего размера опасности, которой только что избежали: лежать бы им минуту назад на острых камнях ущелья, если бы не внезапный, произведенный по наитию курбет в сторону. «И такое бывает!» — твердили они беззаботно, спеша запечатлеть и мешкотно переступавшую одеревенелыми ногами фигуру водителя; и колесо, колдовски покружившее над бездной, а теперь свернувшееся невинно, по-щенячьи; и редкие кустики колючек, отродясь не слыхавших о дожде, сосущих подземную влагу корнями длинными, как нефтеразведочный бур, и голое небо пустыни без живительной синевы…
Колесо сменили, а репортеры отлично успели отснять весь «сюжет», Как на заставах бежали к водовозам с ведрами, нетерпеливо стояли в очередях, а затем несли медленно, не толкаясь, не колыхнув. Как жены командиров наполняли в кладовых личные бочки, вцементированные изнутри, чтобы вода не испарялась и не протухала…
ПОГРАНИЧНЫЕ ДИНАСТИИ
Длинны наши границы! Перенесемся обратно на западный рубеж.
Возле номерного пограничного столба стелется липкий туман чуть не до самого полудня. Росистые травы так высоки, что собака, разыскивая след, ныряет в них с ушами. Да и тревожная группа промокла до пояса. Виданы ли еще где-нибудь такие дремучие заросли чертополоха, лебеды, крапивы, ромашек, страдающих гигантизмом, иван-чая, похожего на корабельную рощу?! Весь этот пахучий зеленый мир полон писка и колыхания.