Едва привозили паек, этот ворюга неизменно уволакивал свою часть и ехидно хохотал по-шакальи в зарослях.
Шакалы и медведи вообще доставляют пограничникам много хлопот. Часто, не ведая о том, они устраивают ложные тревоги. Но пограничники — хорошие следопыты. Медвежий отпечаток очень похож на человеческий, значит, и человеческий можно подделать под медвежий. Можно-то можно, да не очень! За много лет на заставе не было ни одного безнаказанного перехода.
Любопытно, что когда едешь на границу, то по привычке самым интересным представляются поимки, погони, внезапные разоблачения. А когда попадаешь на заставу, захватывает совсем другое: сам ритм жизни. Очень суровый, очень самоотверженный и, в конечном счете, героический. Причем не от случая к случаю, а каждый день.
Попробуйте поговорить с пограничниками, вы не пожалуетесь, что они скучные собеседники, но не ждите никаких цветистых описаний, рассказов о погонях и поимках. Да, задержания есть, случаются, но это часть работы, а не что-то исключительное, внезапно переворачивающее все вверх дном. Предельно собранная жизнь заставы исключает какой-либо ажиотаж вокруг задержания, даже при самых романтических обстоятельствах. Романтика — приманка для непосвященных! (К слову, один астроном, прочитав как-то мои записки о Крымской обсерватории, укоризненно вздохнул. «Вы пишете про астрономов, как про кибернетиков или поэтов, — сказал он. — Это неверно. Астрономия — занятие скучное и сугубо прозаическое! Поверьте уж мне». Но я ему, конечно, не поверила и пламенно надеюсь, что мои читатели тоже не поверят.)
Итак, что может быть романтичнее, чем ночью, до восхода луны, подняться на пограничную вышку и вместе с часовым следить в окуляр за тугим лучом прожектора? В его свете отчетливо видна каждая мелкая волна. Спящий на воде нырок становится ослепительно-белым; белым, словно серебряным, кажется и рыбачий буй. Даже большой корабль будто выкован из алюминия.
Любой всплеск, мелькнувшая голова или рука самого искусного пловца не могут остаться незамеченными. При последнем задержании так и вышло: прожектористы заметили, сообщили сторожевому катеру, тот вышел наперерез. Вся операция уложилась в считанные минуты.
Подняться на вышку было весьма заманчиво. Хотя, честное слово, не так просто! Лестница отвесная, вроде пожарной, скользкие железные прутья. Такие же и поручни, они абсолютно не создают ощущения устойчивости. Особенно это чувствуется при спуске.
— Знаете, — сказала я начальнику заставы, — сойти я не смогу. Хоть убейте!
Капитан уговаривал меня долго и терпеливо. Так и пришлось сползать, ступенька за ступенькой, глядя только ему в лицо и не рискуя отвести глаза хоть на сантиметр в сторону, — а вдруг снова охватит постыдная боязнь высоты?
На вышке я была недолго, ровно столько, сколько надо для романтического настроения. Но задержись я там подольше, подежурь с часовым, не скажу, ночь, хотя бы пару часов, — и для меня все тоже стало бы работой, строгим поминутным графиком включения и выключения прожектора. Короткими словами команд.
— Турция уже светлеет, — сказал прожекторист. — Луна. А мы пониже, за горой.
Прожекторист стоит в будке с узкой щелью, на нижней доске нанесены градусы, оптическая трубка с двумя окулярами, за поворотами которой механически движется и луч прожектора. Сам прожектор расположен на эстакаде над морем.
Мы пожелали солдату успешной службы и, выйдя на открытую площадку, увидели необыкновенное зрелище. Орион, который с темнотой взошел первым, сейчас побледнел: над горой стояло сияние. Снежные склоны на турецкой стороне в самом, деле уже серебряно блестели, но над советским Сарпи только-только показался край лунного каравая.
Сразу заиграло мелкой чешуей море. Все в округе преобразилось, стало отчетливым и праздничным. Каждая галька превратилась в крупный драгоценный камень.
Мы шли по грохочущим под ногами голубым самоцветам, и хотите верьте, хотите нет, но и при ярчайшем свете луны лишь в двух шагах у подножия второй вышки я заметила дозорного. Он сидел в глубокой тени железной опоры, а Турция от него была, если по-деревенски, так за околицей…
САРПИ СОВЕТСКИЙ И САРПИ ТУРЕЦКИЙ