Спрашивает у меня инженер по-английски, здесь ли перебежчик. Вообще-то мы с ним часто разговаривали; он знает, что я учу английский. Но тут я вежливо отвечаю, что не понял. Он терпеливо, чуть не по складам, снова повторяет вопрос. Я опять не понимаю.
А велосипедист болтает в будке вовсю; голос его далеко слышно. Бился, бился со мной инженер, пошел снова за инструкциями к телефону. Норвежский часовой-разиня за шлагбаумом, как на углях прыгает, так, кажется, и съел бы глазами будку вместе с велосипедистом! Я тоже хочу, чтобы у меня его поскорее забрали. Наконец приходит отрядный газик, вывели мы велосипедиста с задней стороны из будки, посадили вместе с велосипедом, ну и я снова стал все понимать по-английски.
— А что это был за человек? Зачем перешел?
Александр Никитич пожимает плечами:
— Кто же его знает. Говорит: шел искать работу, русских любит. Документов никаких при себе не имел. Только вырезки из газет, где о Советском Союзе что-нибудь сказано, да чистый бланк советского посольства в Норвегии. Сначала-то он был веселый, а как скомандовали «руки вверх», так пальцы у него задрожали.
— Может, в самом деле наивный человек?
— Все бывает. Но, возможно, и засланный на короткую, так сказать, дистанцию узнать, куда отправляют задержанного, как снимают первый допрос. Посмотреть на наш КПП: сколько на нем человек, какое расположение. Рисковать он особенно ничем не рисковал, если не установлено, что шел с враждебной целью, то есть без оружия, без карты, компаса, фальшивых документов.
Велосипедиста этого через три дня отправили обратно. Запросил о нем норвежский пограничный комиссар. Наш ответил: да, имеется.
Вот такое было происшествие. А вообще наш участок действительно спокойный.
Потом ребята-пограничники спрашивали:
— А вы напишете что-нибудь о нас?
Я отвечала:
— Но ведь вы мне ничего не рассказываете необычного.
— Если необычное случится, это, значит, потеря бдительности, — строго отозвался один юный хранитель государственной границы.
Что ему на это возразишь?!
ПОЧЕМ У НОРВЕЖЦЕВ ВОДА В РЕКАХ?
Старший инженер, тот самый, что учился на Спартаковской улице, пошел мне показывать стройку вторично, уже не с точки зрения Нибелунгов, а применительно к киловатт-часам.
Норвежцы с любопытством смотрели на незнакомую. Вообще-то все здесь примелькались друг другу и с нашей и с их стороны, так что люди рады любому развлечению.
Мне норвежцы вначале показались все на одну колодку: долговязые блондины с удлиненными лицами и светлыми бровями. Многие в рабочих комбинезонах, вроде наших лыжных костюмов, и в вязаных шапочках. Я люблю северный тип лиц и с удовольствием смотрела на сородичей Генриха Ибсена и Кнута Гамсуна. С детства во мне живет обаяние этих чужих звучных имен: Олаф, Ивар, Сигрид, Ингеборг…
Но местные жители смотрят на все проще.
— А помните, — сказала жена начальника строительства, — был у них парень «Доброе утро». Мы его так прозвали, потому что он больше ничего не умел сказать по-русски. Он, между прочим, зять здешнего подрядчика и терпеть не может своего тестя: как же, тот записал в завещании все акции дочери, а ему, зятю, ничего. Впрочем, подрядчик не собирается умирать. Вот, кстати, тип норвежского Плюшкина! Посмотришь на него: чуть не оборванец. Пришел он поздравить на Новый год, так я думала, это какой-то сторож-пропойца. А он оказался персона. Хорошо еще, говорю мужу, что я ему рюмку водки не вынесла! И все копит, копит. Рабочих обдувает, как может. У тех, кто из Киркенеса, вычел из жалованья стоимость субботнего проезда туда и обратно, хотя возит, в сущности, фирма, транспорт ее. Только зять посажен за шофера.
У капитана Александра Никитича Миронычева свой взгляд на соседей.
— Вот мы говорим, что молодежь разболталась, мало ценит то, что ей дается. Но иногда и сами забываем, что надо каждый день бороться с буржуазной идеологией, особенно когда она так близко, наглядно, так сказать. Согласен: на первый взгляд у них многое привлекательно. Фирма денег не жалеет: ведь это вроде вывески западного образа жизни! Парни у меня, конечно, умные, но вначале, когда только приехали, нет-нет да и скажет кто: «а у нас такого нет». В корень вещей они еще не вникали, а только видят: одеты норвежцы чистенько, простой рабочий несет инструмент в кожаном желтом портфельчике. А он сам дома, бывало, то в авоську сунет, то в заплечном мешке тащит. Опять же машин полно легковых.