— Мамочкин и Шибких, быстро на маяк, остальные к бою! — скомандовал он и щелкнул затвором автомата.
Старшина Шибких и тащивший на себе «языка» Мамочкин исчезли в камышах, а оставшиеся разведчики открыли огонь по проволочному заграждению, где копошились немцы.
— Отходить, мы с Мананом закроем проход, — распорядился Курилов.
После нескольких очередей, выпущенных по врагу, вспышки у прохода, где только что прошли разведчики, прекратились. Сергей толкнул Хабибуллина в бок, и оба побежали догонять товарищей.
Можно было молчком скрыться в непроглядной тьме, но тогда немцы будут искать и нападут на след группы Мамочкина. Пропал «язык», сорвано задание. Выход? Наделать шуму под носом фрицев. А это значит вызвать на себя шквал огня, погибнуть, чтобы спасти товарищей, выполнить приказ. Готов ли на это каждый? Имеешь ли ты, Сергей Курилов, право приказать людям умереть? Думал ли ты когда-нибудь, что надо будет решать такой суровый вопрос?
— Ну что, резанем? — спросил Курилов товарищей, и в ответ раздались не слова, а длинные автоматные очереди. На врага обрушился горячий свинец смельчаков.
И тут заговорили наши. Выстукивали длинные трели «максимы», бросали снаряды «сорокапятки», чуфыкали минометы. Через головы разведчиков летел свинец. Огонь нарастал с каждой секундой и рвал туманную ночь в клочья. Сыпались вражеские ракеты, вслед за ними падали роем пули и вспарывали окрест землю, косили камыши, пузырили болото, но разведчики, отстреливаясь, уходили все дальше к своим.
Перебежка за перебежкой, все ближе родные окопы, отчетливо слышатся выстрелы товарищей, как бы торопящие: «Быстрее, ребята», — но вязкая болотная грязь засасывает ноги, отнимает силы.
На полпути после долгой огневой перепалки споткнулся и упал Пашков. Пуля пробила ему ногу. Сергей разорвал на себе нижнюю рубашку и перетянул ногу товарища поверх промокшего в крови бинта. Тахванов взвалил раненого на спину и теперь не мог бежать, а тащил его ползком. Движение группы замедлилось. С минуты на минуту может быть погоня, ведь немцы не станут отсиживаться, не простят такой смелой вылазки.
И тут случилось худшее. Сапер напоролся на противопехотную мину. Сергей подбежал к нему, поднял его голову. Пальцы прильнули к чему-то горячему и густому. Сгоряча парень приподнялся на локтях, жадно вдохнул воздух и через силу выдавил из себя:
— Сапер ош-ши-бает-ся один раз. — И уже более ровно, спокойно добавил: — Вот видишь.
Сергей положил голову солдата на подставленное колено и разорвал на его груди сначала гимнастерку, затем нательную рубашку, хотел перевязать ею голову, откуда сочилась кровь, но сапер остановил его.
— Не надо, лейтенант. Возьми лучше вот это и перешли ей. Там адрес, — отчетливо, но с трудом произнес он, затем тоже через силу, тяжело дыша, сунул руку в карман брюк, вытащил и порывисто вложил в ладонь Сергея что-то округлое, твердое, с неровными гранями, величиной с куриное яйцо и уронил на грудь безжизненную голову. Рука его плетью упала на сырую, вздрагивающую от взрывов землю, а тело судорожно дернулось еще несколько раз. Сергей ощутил последний угасающий пульс сердца товарища и прикусил губы.
Курилов не видел, еще не знал, что передал ему товарищ, но чувствовал, понимал, верил — это дар любви, пронесенной через тысячи смертей и предназначенный человеку, для которого он бессмертен.
Три часа пробирались к своим траншеям разведчики. По очереди тащили они раненого Пашкова и остывшее тело сапера. Три часа — это с места, где ранило Пашкова, а с момента нападения на вражескую землянку пошел пятый час. Давно уже взошло солнце, стрелки часов показывали девять, но над притихшим фронтом стояла серая, сырая полумгла. Моросил дождь, тянуло откуда-то дымом, который стелился пластом по земле, расползаясь в низины и глубокие воронки, чернеющие на зеленом поле. Осталось до полковых траншей каких-то сто шагов, и тут затарахтел «максим». Свой, такой родной «максим» сыпанул очередью по обессиленным своим же разведчикам.
Курилов сразу лег на землю и тут спохватился: сбились с маршрута, но, подумав, отбросил эту мысль. Шли, все время держась болота, как и намечалось. Неужели кто-то перепутал все, не предупредил пулеметчиков? Или уже посчитали нас погибшими и приняли за чужих?