Говоря это, Ефремкин продолжал ехать вперед. Он остался один на один с басмачами. Прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, он думал: «Догадались или нет враги, успеет ли предупредить Кудашева…»
Ефремкин старался вести себя так, будто он ничего не подозревает: так же внимательно рассматривал следы, осторожно объезжал камни и кусты, держа винтовку наготове, — в общем делал все, что положено делать дозорному. Движения его были подчеркнуто спокойны, предельно точны. Ему казалось, что из-за всех кустов, густо разросшихся по склонам, на него смотрят враги, сотни глаз следят за ним, сотни стволов направлены на него, и допусти он малейшую ошибку, дай понять басмачам, что распознал их замысел, как эти стволы выплюнут смерть. Каждую секунду он ждал рокового выстрела, боялся этого выстрела, но боялся не только потому, что ему страшна смерть, а еще и потому, что если выстрел прозвучит до того, как будет предупрежден отряд, то пограничники обязательно поспешат на помощь и погибнут все.
Он прислушивался к удаляющемуся стуку копыт, досадовал, что посланный им красноармеец едет слишком медленно, хотя сам же приказывал ему не спешить, он намечал впереди себя камень или куст и загадывал, что если доедет до намеченного рубежа и по нему не начнут стрелять, то все обойдется хорошо. Один за другим он проезжал загаданные ориентиры, намечал новые, ехал внешне спокойный, но внутренне напряженный до предела, готовый в любую секунду спрыгнуть с коня и вступить в бой.
Еще два пограничника показались в ущелье — второй дозор. Возглавлял его красноармеец Иваненко. Когда он узнал о подозрении Ефремкина, то приказал своему напарнику и встретившему их посыльному от первого дозора скакать к Кудашеву, а сам пришпорил коня и стал догонять Ефремкина.
Басмачи, не понявшие вначале, почему один пограничник повернул назад (если бы была обнаружена засада, ускакали бы оба), молчали, но когда увидели, что два красноармейца выскочили из ущелья к основным силам отряда и отряд остановился и спешился, то поняли, что их план теперь не будет осуществлен. Они начали стрелять.
Ефремкин и подскакавший к нему Иваненко, положив коней, легли за них и стали отстреливаться. Они не видели ни одного басмача, только пороховой дымок стелился между кустами шиповника, тянулся вверх, цепляясь за разлапистые еловые ветви, да пули свистели над головами. По нескольку пуль сразу же впилось в лошадей — они забились, захрапели, а потом затихли.
Перестали стрелять и пограничники. Они не шевелились, делая это для того, чтобы обмануть врагов, выманить их из-за укрытия. Хитрость, кажется, удалась. Стрелять басмачи перестали, стало почти совсем тихо, только у входа в ущелье не прекращалась стрельба из винтовок и пулемета. Ефремкину и Иваненко казалось, что бой приближается, что он уже идет в самом ущелье, и они не ошибались. Двенадцать пограничников, перебегая от камня к камню (атаковать на конях было безрассудно), теснили басмачей. Больше десяти бандитов на каждого, но это не останавливало их, красноармейцы рвались через поток свистящих пуль, чтобы спасти своих товарищей.
Ефремкин и Иваненко лежали не шевелясь, ждали, когда басмачи выйдут из-за деревьев. И они вышли. Вначале продвигались робко, прячась за камни, потом осмелели и пошли не пригибаясь. Взметнулись две гранаты, заполнив ущелье громом взрывов, криками раненых басмачей. Красноармейцы, воспользовавшись замешательством врагов, успели убить из винтовок еще по нескольку басмачей. Уже израненные, они бросили еще по одной гранате.
Весь этот бой видели джигиты, посланные Ибрашем в откочевку.
— Басмачи стали резать красноармейцев ножами, — закончил рассказ один из них. — Оба еще были живы, но сопротивляться уже не могли, только стонали.
Помолчав немного, рассказчик добавил: «После этого никто уже не согласился возвращаться из откочевки. Судить, говорят, теперь будут нас, расстреляют».
— А где Кудашев? — прервал его Самохин.
— Не пробился. Как стемнело, ушел. Видно, к перевалу Алайгыр.
— Что будем делать, командир? — обратился к Самохину Ибраш.
— Оставь двух своих, я — одного. Отвезут на заставу убитых. Сами — вперед. Ударим с тыла. Успеем. Кудашев на Алайгыре задержит банду.
Отряд встретил рассвет на перевале Ашутур. Еще десятки километров тяжелого горного пути остались позади, теперь до перевала Алайгыр было совсем недалеко — часов шесть-семь езды даже на уставших лошадях.
Справа серебрились на солнце ледники Семенова и Мушкетова, высилась озаренная солнцем пирамидальная вершина Хан-Тенгри, а внизу, в ущелье, едва различимая в предутренних сумерках, пенилась речка Сарджаска.