— Честное слово, побьем всех басмачей, женюсь на казашке и останусь здесь! — восторженно говорил он, аппетитно пережевывая жирные куски баранины.
Перед глазами Манапа стояло улыбающееся лицо Кропоткина. — Горы вековечны, человек — нет!
— Война, Манап. Война! — сказал Невоструев и надел фуражку. — Догонять нужно тех.
Кочукбаев повернулся к нему.
— Бери, командир, двух человек. Перехватим! — Тоже надел малахай Манап, потом помолчав немного и как бы убеждая самого себя, проговорил:
— Другой дороги нет! Только по той щели смогут пройти.
Манап торопил своего Воронка, где можно, пускал его крупной рысью. Четверть часа они петляли по лесу, поднимаясь все выше и выше; лес становился реже и ниже и наконец кончился совсем. Впереди — гранитные скалы, ледники. Кочукбаев направил коня в расщелину, которая была такой узкой, что по ней, казалось, едва мог двигаться только один человек, но манаповский конь протиснулся в узкую щель и скрылся вместе с всадником за высокой гранитной скалой. Пограничники последовали за ним. Узкий коридор спускался круто вниз и, расширяясь, пересекал ущелье.
— Или где мы шли, или здесь пойдут. Другой дороги нет! — сказал Манап и слез с коня.
Спрятав лошадей, пограничники стали ждать.
— Без команды не стрелять! — предупредил всех Невоструев. По ущелью дул холодный ветер, мерзли руки и ноги, но никто не думал о том, чтобы погреть замерзшие руки и ноги — любое движение могло выдать засаду.
Ждать пришлось недолго. Впереди показались два человека. Шли они быстро, но бесшумно — мягкие ичиги, в которых были обуты басмачи, удобны в горах. Вот уже можно было разглядеть их лица: обветренные, небритые, грязные цветные чалмы, сбившиеся и растрепанные, грязные полосатые халаты, ножи на поясах и винтовочные стволы, торчавшие из-за спин. Когда басмачей от засады отделяло метров двадцать, Невоструев крикнул:
— Стой! Руки вверх!
Басмачи вздрогнули от этого громкого, неожиданного окрика, остановились, озираясь по сторонам. Один начал поднимать руки, другой схватился за винтовку. И тут тишину гор разорвали три винтовочных выстрела — оба басмача ткнулись головами в каменное дно ущелья.
Невоструев поднялся, посмотрел с укором на Манапа и двух красноармейцев, хотел спросить их почему без команды стреляли, однако передумал.
— Снимите с них оружие.
Невеселыми возвращались домой пограничники. Операция в общем-то была удачной: пять басмачей убито, семь взято в плен, но погиб их товарищ. Особенно тяжело переживал Невоструев. Он десятки раз задавал себе вопросы — правильно ли командовал боем, правильно ли поступил Кропоткин. И каждый раз, анализируя действия свои и Кропоткина, приходил к выводу — правильно. Но вывод этот не успокаивал. Проходило немного времени, и он снова спрашивал себя: «Что можно было сделать иначе?»
Кропоткина похоронили на посту. Боевые товарищи простились с ним трехкратным залпом.
Агнесса Гендлина
ЖЕНА ПОГРАНИЧНИКА
На далекой заставе ждали нового офицера. Об этом пока никто официально не объявлял, но о его приезде уже несколько дней знали все. И как-то поздним вечером разговор о новом заместителе зашел в канцелярии, где, кроме начальника заставы и старшины, сидел и прибывший утром из части седой полковник.
— Как вы фамилию назвали того, кто к вам едет? Зимин? — переспросил он. — А имя и отчество его не помните?
— Евгений Константинович.
Полковник улыбнулся.
— Ну конечно! Это же сын пограничника старой гвардии, генерала Зимина Константина Николаевича, моего давнишнего сослуживца. Я всю их семью знаю. А если сын в отца пошел, то можете считать, что вам повезло с заместителем!
Полковник встал и начал ходить по комнате, как человек, на которого нахлынули неожиданные воспоминания.
— Да, служили когда-то вместе, когда вы, капитан, пешком под стол ходили, — продолжал он. — Я ведь и мать Евгения — не Зинаиду Ивановну, а первую жену Константина Николаевича, Ирину, — хорошо знал.
Он сделал, как опытный рассказчик, паузу.
— А что, интересно дальше послушать? Вы ведь про то время только по книжкам знаете. А у нас, у нашего поколения, это все происходило на глазах…